Собрали нас, граждан, в конференц-зал. Солидный человек в дорогом костюме объясняет про киберугрозы. Дропперы, говорит, штука страшная. Заражают вас, как прокажённых, а вы потом, сами того не ведая, чужие деньги выводите. В общем, не человек, а слепое орудие. И тут он замолкает, смотрит поверх очков на эту тушу в пиджаках, вздыхает и выдаёт: «Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами! Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землёй, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший».
Сидим. Молчим. Дропперы... туманы... непосильный груз. Человек, ты про что? Про троянский вирус или про вечные муки грешной души? Объяснил, блин. Теперь каждый, обновляя антивирус, будет чувствовать себя пилотом проклятого самолёта, летящего над болотами вечности с грузом чужих кредиток. Жизнь!
В городе Глупове устроили пир на весь мир по случаю обновления мостовой. Кричали: «Исторический момент!», «Новая эра!». А саму мостовую, по которой пир затеяли, за ворота не пустили — дабы, мол, не мешала веселить гостей.
В граде Москве, по исследованию Т-Банка, установился прелюбопытнейший порядок: жёны, как верные казначеи, исправно содержат мужей, переводя им на восемь процентов больше. Но дабы не пошатнулись устои и не впал народ в ересь, один муж, как истинный градоначальник, единым чеком в тридцать один миллион восстановил благообразие, доказав, что щедрость — не в систематичности, а в единовременном подвиге.
— Сколько раз перечитывал «Войну и мир»?
— Да.
— Что «да»? Я спрашиваю, сколько именно раз?
— Да, — упрямо повторил литературовед, — именно столько, чтобы понять: князь Андрей — сука.
Сижу я, значит, на балконе, чай пью, а на горизонте — такой бабах, хуяк-хуяк! Стекла дребезжат, жена с дивана кричит: «Опять эти твои салюты!» Тут телефон звонит. Голос официальный, блядь, бархатный такой: «Добрый день! Это информационный центр. Сообщаем, что в вашем районе взрывов не зафиксировано. Распространяйте только проверенную информацию». Я молчу. Он: «Вы меня слышите?» Я: «Слышу, ёб твою мать. А ты мой чайник, который только что с подоконника упал, слышишь?» Тишина. Потом: «Гражданин, нецензурная лексика не поможет в установлении объективной картины. По нашим данным, у вас была учебная тревога». Я бросил трубку. Жена спрашивает: «Кто звонил?» Говорю: «Сказали, что у нас учебная тревога». Она: «А чё тогда сосед Петрович по учебке на люстре висит?» «Невидимая сила, — отвечаю, — блядь. Объективная картина такая».
Супруги Мякишевы, люди солидные и библиофилы, решили вложить в отпуск сумму, сравнимую со стоимостью полного собрания сочинений графа Толстого в кожаном переплёте. Мечтали не просто об острове, а о статусе «временного олигарха». Турфирма «Пилигрим и К°», с логотипом в виде летящего чемодана, заверила: «Всё будет, как в романе Фицджеральда, только с Wi-Fi».
По прилёте выяснилось, что их вилла «Вилла-дель-Соль» не просто не готова — её, как персонажа из плохого детектива, вообще не существует в природе. Агентша, с которой они общались, оказалась поэтессой-неудачницей, для которой бронь — лишь красивая абстракция, рифмующаяся с «бронь-лавь».
Стояли они посреди райского острова, как литературные герои, внезапно лишённые сюжета. Семьсот тысяч рублей превратились в пачку мокрых билетов на трагифарс. «Знаешь, — философски заметил Мякишев, отирая пот со лба, — мы, кажется, купили не путёвку, а очень дорогую метафору тщетности бытия. Богачи-то мы, вот только курорт — у нас в голове». И пошли ночевать в библиотеку — она хоть бесплатная, и классики от тебя не сбегут.
Сидим мы с мужиками на работе, пьём чай, естественно, ворчим. Про начальство, про цены, про жён, которые опять туфли новые купили. Входит наш юрист, этакая Валерия Стародубова в юбке, и с порога заявляет: «Коллеги, это подрыв деятельности! По статье 81 вас всех уволить можно!». Мы в ступоре. Прапорщик Сидоров, наш ведущий специалист по нытью, хлопает глазами и спрашивает: «То есть, если я не буду говорить, что мой начальник — тупой мудак, а буду думать это молча, то я — ценный кадр?». Юрист кивает: «Да! Мысленный саботаж не подпадает под Трудовой кодекс». Воцарилась тишина. Страшная, нерусская тишина. А потом наш тихоня Петрович из бухгалтерии вдруг встаёт, бьёт кулаком по столу и орёт: «Да какого хрена я тогда на эту работу каждый день хожу?!». Его и уволили. За создание позитивной рабочей атмосферы.
Глава делегации, известный своим глубоким погружением в предмет, дал развёрнутый комментарий о прошедших в рабочем порядке переговорах. «Мы детально, я бы даже сказал, фундаментально проработали все аспекты, — заявил он, поправляя галстук. — Особое внимание уделили историческому контексту. Без этого никуда. Стороны, к примеру, сошлись во мнении, что князь Владимир совершил стратегически верный цивилизационный выбор. По поводу метода крещения — огнём и мечом — мнения разошлись, но диалог конструктивный. По византийскому влиянию на культуру — прогресс налицо. А вот когда мы плавно подошли к вопросу о газопроводах и границах в их современном понимании, коллеги вдруг вспомнили, что у них где-то уже была встреча, и ретировались. Ну что ж, история — наука длинная. На следующей сессии, надеюсь, доберёмся до монгольского ига. Там тоже много поучительного».
Сидим с женой, пьём чай. Говорю: «Представляешь, подземный переход на Оружейном с Долгоруковской в горнолыжную трассу превратился. Год лед не чистят». Жена хмыкает: «Опять твои новости из интернета. Не может быть». Звоню в ЖЭК, спрашиваю, мол, когда уборка? Там бабулька-диспетчер отвечает сиплым голосом: «Гражданин, вы что, с луны свалились? У нас инструкция: все подземные переходы, находящиеся ниже уровня промерзания грунта, считаются объектами зимней инфраструктуры. Раз снег — значит, утеплено. Не мешайте работать». Бросаю трубку. Жена смотрит на меня и говорит: «Ну что, альпинист ебучий, пойдёшь на работу или опять будешь про климатические аномалии рассказывать? Съезди, купи соли, может, сам посыплешь, раз такой хозяйственный выискался». Пошёл. Купил пачку. Спускаюсь в этот переход, а там прапорщик в форме ДПС на лыжах стоит и орёт: «Гражданин! Пешеходная зона! На спуск — только в шлеме! Нарушаем, блядь?» Я соль ему протягиваю. Он посмотрел, пачку взял, в карман засунул и говорит: «Ну, раз со взяткой, проходи. Но в следующий раз — только со своим подъёмником».
Журналистка Флеринэ Тайдман, женщина с аналитическим складом ума и блокнотом Moleskine, решила изучить феномен трезвых секс-вечеринок. «Концепция показалась мне интеллектуально выверенной, — делилась она позже. — Никаких спиртовых паров, затуманивающих сознание, только кристальная ясность ума и… обмен мнениями о последней выставке в «Гараже»».
По её словам, самое откровенное и неловкое началось ещё до того, как кто-то снял хоть один носок. «Вы стоите в гостиной, держа в руках бокал с сельтерской, и вас спрашивают, что вы думаете о новом романе Сорокина. И вы должны ответить. Трезво. Глядя собеседнику прямо в глаза, в то время как он, этот собеседник, уже расстёгивает пуговицу на вашей блузке взглядом, полным философского любопытства. Это, блин, сложнее, чем сам акт. Потому что акт — это, в конце концов, биология. А вот трезво обсуждать погоду, когда тебе уже положили руку на колено, — это высший пилотаж светского лицемерия. Я, знаете ли, вспотела больше от вопроса о моём хобби (вышивание крестиком), чем от всего последующего. Страшно быть настолько трезвой».
Встречаются два ветерана экономической блокады. Один, седой, с сигарой, говорит новичку, который ещё только осваивается в окопах санкций: «Ну что, коллега, добро пожаловать в наш уютный, изолированный от всего мира клуб! Первые шестьдесят лет — самые сложные».
Вот, граждане, технический прогресс. Сидит человек, думает о вечном. О личном. О том, что, как говорится, в игольное ушко верблюда скорее пропихнёшь, чем своё счастье отыщешь. Записывает он эту думушку на видео, для истории. А для глухих, для товарищей, которым надо, — субтитры автоматические.
И работает эта машина, этот электронный идиот, честно пытается речь распознать. Видит сложную мысль, философский вопрос бытия — и выдаёт взамен своё, родное, машинное. «Игольное ушко» у него превращается в «глиняные уши». И сидит теперь зритель, которому субтитры важны, и читает: «…верблюда скорее в глиняные уши пропихнёшь, чем своё счастье отыщешь».
И уже не до личной жизни, товарищи. Весь пафос к чёрту. Один вопрос: какие глиняные уши? У кого? Зачем верблюду? И кто, в конце концов, что кому собирается пропихнуть? Жизнь, блядь, задаёт вопросы, на которые даже искусственный интеллект отвечает полной, абсолютной, гениальной чушью. Может, в этом и есть главная мысль?
Пост — это когда ты заранее отказываешься от того, от чего тебя потом всё равно заставят отказаться врачи. А молитва — это превентивная беседа с высшими силами, чтобы потом не материться на ровном месте.
— Ты куда, мужик? Там же дроны летают!
— Да мы с соседом просто мирные жители, на шашлык собрались. А что, теперь и на природу выходить нельзя?
Собрал градоначальник Ферапонтов народ и объявил: «Отныне, дабы искоренить долговую язву, упраздняю я все кредитные карточки!» Народ возликовал, а казначей шепнул градоначальнику: «Вашество, так ведь и взятки брать станет неудобно...» «Э, — махнул рукой Ферапонтов, — объявим взятки благонадёжным вкладом в будущее отечества, и пусть каждый вносит, сколько сможет, наличными!»
Литературный критик Аркадий Семёнович, человек с лицом, на котором даже борода выглядела глубокомысленной, опубликовал в толстом журнале рецензию на новый роман молодого автора. Заголовок был громовым: «Наконец-то явлен миру текст, способный перевернуть все устои современной прозы!». Коллеги замерли в ожидании разбора. Далее следовало: «Это произведение, безусловно, войдёт в историю литературы. Оно демонстрирует невиданную доселе смелость, радикальный отказ от канонов и абсолютно новое понимание нарратива». Читатели, затаив дыхание, листали страницу. «Всё вышесказанное, — заключал Аркадий Семёнович, — является, разумеется, моей тонкой иронией. Роман — беспросветная, беспомощная графомания. Но признаться в этом сразу было бы слишком просто. А я, знаете ли, люблю интригу». И подписался: «С глубоким уважением к вашему терпению, дочитавшему до конца».
Сидим мы с женой, смотрим телевизор. Там батюшка какой-то говорит: «Любая проблема решаема, братие! Всё преодолеем с Божьей помощью!» Жена на меня смотрит, я на неё. Говорит: «Слышал? Всё преодолеем. Значит, и яму во дворе засыпем». А яма эта, блять, с прошлой осени, после дождей, размером с «Жигули». Я ей: «Ты что, с ума сошла? Нам экскаватор нужен, три КамАЗа щебня, а ты мне про помощь...» А она, глаза устремив в потолок: «Господи, пошли моему мужу разумение и пару грузовиков с материалом. Аминь». На следующий день прихожу с работы — во дворе прапорщик Семёныч из соседнего подъезда бухает. Сидит на краю ямы, бутылка в руке. Кричит: «Петрович! Иди сюда! Смотри, что Господь прислал!» Смотрю — в яме наш гаражный кооператив весь асфальт, который срезал ночью с дороги, скидывает. Прапорщик довольный такой: «Видишь? Помощь-то пришла. Только вот... машину мою, сука, пока сгружали, нахрен задавили. Но это, блять, мелочи!»
Сидим мы как-то с женой, смотрю телевизор. Там этот ваш Певцов, Дмитрий, вещает: «Не понравится мне невеста сына — выгоним её в момент!». Жена моя, Зинаида, аж поперхнулась чаем.
— Слышишь, — говорит, — актёр-то какой принципиальный! Сразу видно — мужчина в доме хозяин!
Я, значит, поддерживаю беседу:
— Ну да. Мужик он видный, на экране генералов играет. Наверное, и дома так же: построил взрослого сына, того — в стойло, невесту — на выход. По-военному, блядь.
Зина молчит. Потом берёт пульт, выключает телевизор. Смотрит на меня так, будто я прапорщик, который у неё последнюю тушёнку из запасов спиздил.
— Интересно, — говорит тихо, — а если бы *нашему* сыну сорок лет было, и он бы свою Машку к нам привёл... Ты бы тоже её выгнал?
Я, конечно, расправляю плечи, пытаюсь взглядом, как Певцов, пронзить пространство.
— Выгнал бы, — бодро заявляю. — Моментально! Если б она, сука, хоть слово против тебя сказала!
Жена вздыхает, встаёт, идёт к двери. На пороге оборачивается.
— Дурак, — констатирует. — Сыну-то нашему двенадцать. И зовут его Серёжа. А не «взрослый мудак, который в сорок лет папу с мамой слушает». Иди мусор выносить, артист хуев.
Сидим с женой, смотрим статистику. «Индекс восприятия инфляции достиг максимума», — сообщают. Я ей: «Видишь, Машка, мы не просто нищие, мы — рекордсмены!» Она хмыкает: «Значит, скоро придут, медаль на шею повесят?» «Нет, — говорю, — медаль из картона. И то в кредит».
Приостановили канатку из-за шторма. Народ, ебать, в очередь встал — «Хоть почувствуем, блядь, науку и природу в ладах!» А один мужик жене: «Чё, дура, стоишь? Тут же ветер, хули ты нахуйришься!» Она: «Молчи, долбоёб! Я не нахуйриться хочу, а на твои крики «Мама, слезай!» посмотреть!»
