ЗАГОЛОВОК: Дипломатия по-ближневосточному
ТЕКСТ:
Сидит израильский генерал с иранским аятоллой в нейтральной Женеве. Пьют кофе. Молчание.
Генерал, наконец, вздыхает:
— Слушай, Мохаммед... Неудобно как-то. Мы же цивилизованные люди. Так нельзя — наорал друг на друга, швырнул пару сотен дронов и ракет, и всё. Беспонт. Надо по-человечески.
Аятолла, поправляя тюрбан:
— Согласен, Ицхак. Примитивно. Как два прапорщика в сортире подрались.
— Вот! Вот именно! — генерал оживляется. — Нам нужен... график. План. Чёткость. Я, например, в среду не могу. У меня жена на шопинг в Тель-Авив поехала, надо машину от прапорщика забирать, который её угробил. Четверг — у Клаудии Шиффер (старая знакомая) день рождения в Цюрихе, обещал заскочить. Пятница... В пятницу, блин, верблюда к ветеринару записал, у него опять холестерин.
Аятолла достает айпад, листает календарь:
— Понимаю. У меня тоже не айс. Понедельник — читаю лекцию «Геополитика сквозь призму Корана» студенткам. Вторник — калибровка новых ракет, там свой прапорщик, дебил, все путает. Среда... В среду у нас духовный ретрит с медитацией на тему «Стерём Израиль с лица земли». Он обязательный.
Генерал кивает с пониманием:
— Ну, ретрит — это святое. Не трогаем. Тогда давай так: ты мне в четверг, после обеда, кинешь пару баллистических в сторону Хайфы, чисто для галочки, чтоб свой народ не расстраивать. А я тебе в ответ, в пятницу, утром, пока верблюда жду, нанесу точечный удар по какому-нибудь пустому сараю в Исфахане. Без жертв. И все довольны: ты — герой сопротивления, я — железный защитник. А в субботу — шаббат, все отдыхаем.
Аятолла протягивает руку:
— Договорились. Только по сараю, смотри, не промахнись. Там у меня старый мотоцикл «Ява» стоит, я его с любовью реставрирую.
— Не бойся, — машет рукой генерал. — У меня оператор — тот ещё мудак, он всегда мимо цели бьёт. Так, на всякий случай, ты свой сарай на всякий пожарный... не страхуй.
Пожали руки. Разошлись. Война по расписанию — это вам не хухры-мухры. Это цивилизация.
Сижу я как-то с женой, смотрю новости. Вещают: украинская делегация в Женеве собралась, чтобы говорить о единстве страны. А наш депутат Новиков такой: «Да они там сами, блядь, расколются за этим столом!».
ЗАГОЛОВОК: Просто напомню, блядь
ТЕКСТ:
Сижу я, значит, на кухне, жена смотрит на меня тем взглядом, который дороже денег стоит. Взгляд, знаете ли, как у прапорщика, когда он тебе за неделю до дембеля говорит: «А помнишь, в октябре ты косяк допустил?». И не уточняет, какой. И ты живешь с этим.
— Ты помнишь? — спрашивает она, и в голосе у неё такие звенящие нотки, будто Клаудия Шиффер звонит в колокольчик, но ты знаешь, что это колокольчик от велосипеда, на котором ты в детстве переехал её кота.
— Что помнить-то? — спрашиваю я, и внутри у меня уже начинает пастись верблюд тревоги.
— Ну как что, — говорит она, и делает паузу, достаточную, чтобы в ней поместилась вся история нашего брака. — Просто напомню.
И уходит. Нахуй. В зал. Телевизор смотреть.
Я сижу. Чай остывает. В голове прокручиваю все даты: не её день рождения, не годовщина свадьбы, не день, когда я забыл купить туалетную бумагу и пришлось использовать газету «Правда» за 1987 год. Ничего не сходится.
Подхожу к ней, уже весь в холодном поту.
— Дорогая, я, конечно, всё помню, — вру я, как последний подлец, — но ты уточни, для солидарности. Чтобы мы вместе помнили.
Она отрывает взгляд от сериала. Смотрит на меня с лёгкой грустью, будто на недоразумение.
— Зачем уточнять? Если ты действительно помнишь, то и так всё понятно. А если не помнишь... — она многозначительно вздыхает, — то тогда тем более незачем.
Я ложусь спать в состоянии полного пиздеца. Мне снится, что я прапорщик, а моя жена — это Клаудия Шиффер, которая едет на верблюде и кричит мне: «Просто напомню!». А верблюд плюёт мне в лицо и говорит тем же голосом: «Просто напомню, блядь!».
Утром я не выдерживаю. Падаю перед ней на колени.
— Признаю! Всё признаю! Я не помню! Не помню, что я должен помнить! Суди меня! Расстреливай! Но скажи, о чём речь?!
Она поправляет халат, смотрит на меня свысока и говорит:
— Да ни о чём, дурак. Я вчера в холодильник зашла, а там кусок торта на блюдечке стоит. И я подумала: «Надо мужу напомнить, чтоб съел, а то испортится». А потом сама съела. И забыла тебе сказать. Ну, просто напомнила, что напоминать забыла. Всё.
Жизнь, граждане, устроена так, что человек постоянно хочет быть человеком. Другу помочь, знакомого приютить, коллеге на день рождения бутылку коньяка принести. Нормально. По-человечески.
ЗАГОЛОВОК: Дипломатический итог
ТЕКСТ:
Сидим мы с женой на кухне, пьём чай. В телевизоре — прямая трансляция из Женевы. Выходит из здания переговоров глава украинской делегации, Рустем Умеров. К нему, как коршуны, бросаются журналисты со всех каналов. Микрофоны, камеры, вспышки.
— Господин Умеров! Каковы итоги? Как ваше состояние после этих сложнейших дискуссий? Какое слово могло бы описать ваш настрой?
Жена моя, дура, аж привстала:
— Сейчас скажет «надежда»! Или «осторожный оптимизм»! Или, на худой конец, «историческая ответственность»!
Я ей:
— Забей. Скажет «устал» и поедет в отель коньяк пить. Все они там коньяк пьют. И Клаудия Шиффер им массаж спины делает. Это ж Женева!
А Умеров в камеру смотрит, лицо как у прапорщика после трёх суток наряда вне очереди. И говорит одно слово:
— Нормально.
Тишина. Журналисты опешили. Жена моя чай попёрхивается. А я так и знал.
Вечером звонок в дверь. Открываю — стоит верблюд. На верблюде — прапорщик. Говорит:
— Вам факс из Женевы. Подписать.
— Какой ещё факс? — спрашиваю.
— Тот самый, — говорит прапорщик, — про «нормально». Все граждане, услышавшие это слово по телевизору, должны подтвердить, что они его правильно поняли. А то мало ли.
Достаёт бумагу. Читаю: «Я, нижеподписавшийся, подтверждаю, что слово «нормально», произнесённое высоким должностным лицом после международных переговоров, означает ровно то, что означает, и не означает ничего другого. А именно: ни хуя не изменилось, но всем было очень интересно. Претензий не имею».
Подписал. Прапорщик забрал бумагу, развернул верблюда и поехал к соседу. А жена смотрит на меня и говорит:
— И что это было?
А я ей:
— Нормально.
Сижу я, значит, дома, жена борщ варит. В дверь звонок. Открываю — стоит прапорщик, улыбается, как верблюд на соляной куче, и с ним дама, вся в блестках, лицо знакомое.
Вот, граждане, жизнь. Подходишь ты к банкомату. Ночь. Улица. Только ты и он. MAX, понимаешь. И начинается этот самый сокровенный, этот интимный процесс. Ты вводишь пин-код, который, кроме тебя и жены, не знает никто. А жена уже спит, так что, по сути, только ты. Ты смотришь на экран, как на исповедь. И шепчешь ему, этому MAXу: «Ну, покажи-ка мне, дружок, остаток… Ага… Так, ясен пень…» И вздыхаешь. И говоришь: «Выдай, будь человеком, три тысячи. На проезд, на хлеб… А то до зарплаты, блин, как до Луны…» И аппарат тебе эти бумажки, эти скромные три листика, с таким звуком выдаёт — будто соболезнует. И ты их бережно забираешь, кладешь в потаённый карман. И, уходя, даже по корпусу похлопаешь: «Спасибо, брат. Выручил».
Собрались как-то в одном прогрессивном, но необъятном цифровом пространстве три товарища: Писатель, Читатель и Критик. Решили они создать мессенджер новый, принципиально отличный от всех прочих, коих развелось, как голубей у памятника неизвестно кому. Не для банальной болтовни, а для Высокой Цели.
Встретились как-то на Невском, у Елисеевского, два интеллигента. Один, с лицом цвета папиросной бумаги, нервно теребил в кармане пустую пачку «Беломора». Другой, с лицом цвета обложки собрания сочинений Достоевского, спросил:.
Вот, понимаешь, жизнь. Сидят граждане дипломаты. Получили установку. Не просто «будьте тверды» или «проявите гибкость». Нет. Такая установка — это как в аптеке: «Дайте мне что-нибудь от головы, но в духе вчерашнего похмелья». Абсурд!
Жизнь, граждане, постоянно ставит нас перед выбором. Война или мир. Лево или право. Чай или кофе. И вот ты стоишь, такой взрослый, умный, с паспортом и правами, и думаешь: а где, собственно, выбор-то? Тебе говорят: вот три двери. За одной — счастье, за другой — успех, а за третьей — ну, провал, что ли. И ты должен выбрать. А они все на одно лицо! Одинаковые ручки, одинаковый цвет, одинаково скрипят. И ты понимаешь, что выбор твой — это чистая лотерея. Ты можешь два часа медитировать, прикладывать ухо, нюхать щель — а они одинаковые! И тогда ты делаешь самый мудрый, самый человеческий поступок: ты плюёшь на все три и идешь в знакомый кабак, где дверь одна, скрипит по-особенному, и точно знаешь, что за ней. Пусть не счастье, пусть не успех. Зато — своё. А потом приходит какой-то умник и заявляет: «А одна из этих трёх дверей — ненастоящая! Но вы ни за что не догадаетесь, какая!». Да какого хрена?! Я, может, уже в ту, ненастоящую, двадцать лет хожу! И счастье моё — картонное, и успех — из папье-маше! Вся жизнь — иллюзия, построенная на вопросе, который задал идиот! Вот и стоишь потом, смотришь на эти три физиономии, на три пушистых кота, на три одинаковых начальника в одинаковых кабинетах... И хочется спросить: а кто, собственно, этот гений, который один знает ответ? И где он сейчас? Наверное, сидит за своей, четвёртой, настоящей дверью. И ржёт.
Сижу я, значит, на кухне, жена мне протягивает листок. Говорит: «Вот, мудило, твоё расписание на неделю. Чтоб не отлынивал!»
ЗАГОЛОВОК: Спецоперация по борьбе с призраком
ТЕКСТ:
Сижу я, значит, дома, жена как обычно: «Ты бы хоть шторы повесил, соседи же всё видят, как ты в трусах с Клаудией Шиффер на обоях разговариваешь!». А я ей: «Отстань, у меня важный диалог! Она вот спрашивает, как мне удаётся сохранять спокойствие в этом безумном мире». Тут звонок в дверь. Открываю — прапорщик. Лицо каменное.
— Гражданин, — говорит, — вам предъявляется обвинение в распространении фейков.
— Каких ещё фейков? — спрашиваю. — Я даже в телеграмме не сижу, у меня верблюд в одноклассниках аккаунт завёл, я ему только лайки ставлю!
— А это что? — показывает мне на планшете. Видео. Я стою у здания Роскомнадзора и кричу: «Идиоты! Все вы идиоты!».
— Так это же не я! — возмущаюсь. — У меня на том видео шапка-ушанка, а я, как известно, принципиально ношу капюшон! И голос не мой — у меня после вчерашнего с верблюдом на троих, хриплый!
— В том-то и фишка, — хитро щурится прапорщик. — Это мы и проверяем. Видео-то оказалось фейковым. Его нейросеть нагенерировала. Но для чистоты эксперимента нам нужно установить, мог ли гражданин, то есть вы, в принципе так сказать. По душе. Поэтому мы и пришли. Ваша жена подтвердит ваши алibi и истинные мысли о нашем ведомстве.
Жена выходит из кухни, вытирая руки. Смотрит на прапорщика, на меня, на планшет. Вздыхает.
— Мыслей истинных у него нет, товарищ прапорщик. Там одна Клаудия Шиффер и три пустые банки из-под пива. А насчёт «идиотов»... — Она задумчиво смотрит в окно. — Он вчера это мусорное ведро называл. Оно не закрывалось. Так что, технически, да. Мог. Но только про ведро.
Прапорщик минуту молча смотрит то на неё, то на меня. Потом резко закрывает планшет.
— Ладно. Протокол составим: «Распространение фейка не подтвердилось. Гражданин идиотом назвал только мусорное ведро, что является объективной реальностью». Свободны.
Закрыл дверь. Я жене: «Ну что, героиня? Спасла?». А она мне: «Заткнись. Иди ведро чини. И скажи своей Клаудии, чтоб занавеску на себя накинула, а то этот прапорщик, я видела, пять раз на неё посмотрел. Наш фейк теперь в их базе будет».
В одном уважаемом ведомстве, что на Смоленской-Сенной площади, решили, наконец-то, внести ясность в запутанный сюжет текущих событий. Собрали брифинг, пригласили корреспондентов, выкатили тяжёлую артиллерию в лице официального представителя.
В славном городе Глупове, озабоченный упадком производительных сил и всеобщей спячкой умов, градоначальник Брюханов, муж, известный более толщиною чрева, нежели толщиною соображения, затеял реформу. Реформу душевного ободрения. «Пущай, — изрек он, — каждый обыватель, от мала до велика, ежедневно получает порцию бодрости и решимости, дабы пашню пахать, подати платить и начальство славить с усердием подобающим!»
Сидим мы с прапорщиком Семёнычем на КПП, холодрыга собачья, минус тридцать. Водка кончилась. Дело тяжкое.
Вот, граждане, жизнь. Сидит человек. Министр. Культуры. Всё у него: и статус, и портфель, и мысли высокие. Он тебе про балет, он тебе про фрески, он тебе про духовные скрепы. Он, понимаешь, возвышает. Над толпой. Над бытом. Над этой... обыденностью.
Граждане! Товарищи! Жизнь, она, понимаете ли, такая штука — постоянно требует опровержений. Вот, например, человек. Сидит он дома. Никого не трогает. И вдруг — раз! — по городу пополз слух, что у него, понимаете, проблемы. Со здоровьем. Ну, абсурд же! Чистейшей воды навет!
В славном городе Глупове, по мановению очередного градоначальника, была учреждена реформа, названная «Ускоренным созреванием народного духа». Реформа сия, как водится, была мудра и прозорлива, ибо исходила от начальства, а посему сомнению не подлежала. Суть её заключалась в следующем: дабы не тратить казённые средства на долгое и, по мнению градоначальника, излишнее пестование младенцев, велено было считать отроком достигшего десяти лет от роду уже вполне сложившимся мужем, ответственным за дом, семью и уплату податей.
Сижу я как-то в курилке, слушаю двух пацанов-офисников. Один другому жалуется: «Блядь, Вась, голова трещит! Цветы купил, подарок искал, открытку подписал, ресторан бронировал… Весь день как белка в колесе, заебался!» А второй ему: «Да, братан, понимаю. Я тоже всю ночь шарил по сайтам, чтоб такой подарок найти, чтоб она ахнула…»
