Сижу я, значит, смотрю брифинг нашего Минобороны. Чиновник такой важный, в очках, докладывает: «Нанесён высокоточный удар крылатой ракетой «Калибр» по украинскому объекту «Жилой дом №47» в Киеве. Цель уничтожена, потерь среди мирного населения нет, так как оно было эвакуировано в результате предыдущего высокоточного удара по украинскому объекту «Пункт сбора эвакуированных». Ведём спецоперацию, войны нет».
Встречаются как-то два водителя. Один — на старенькой «пятёрке», другой — на новеньком баварском агрегате. Первый, по старой русской привычке, жестом из окна показывает: «Поворачивай налево, дурак!». Владелец BMW, человек образованный, на подобную примитивную пантомиму лишь снисходительно усмехается. «Милейший, — говорит он, — вы, кажется, путаете сигналы светофора с азбукой Морзе. Моя машина общается с миром на ином, концептуальном уровне. Видите ли, невключённый поворотник — это не ошибка, а метафора. Это намёк, недосказанность, заставляющая других участников движения задуматься, пошевелить извилинами: а куда же, собственно, я направляюсь? В левый ряд? На заправку? Или, быть может, в светлое будущее? Это интерактив, черт возьми, квинтэссенция диалога! А ваше топорное мигание фарами — это просто похабный трёхбуквенный мат в потоке машинной прозы». Старый водитель почесал затылок, завёл свою «пятёрку» и, аккуратно включив левый поворотник, медленно уехал. В сторону светлого будущего. С чувством глубокого технологического превосходства.
В некоем граде, имя коему легион, обретался прожектёр, коего замыслы и впрямь превзошли чаяния самых рьяных градоначальников. Учредил он, видите ли, цифровую фабрику, где сто пятьдесят ботов-писак, не зная сна и отдыха, сочиняли и распространяли нейрослоп — суть, умственную баланду, лишённую и смысла, и стыда. И струился сей словесный поток, подобно сточным водам, заливая всё и вся, а народ, сей вечный потребитель, лишь пучеглазо хлопал да жаловал сию дурь сердечным лайком.
Сидит прапорщик Сидоров на плацу, жену по Телеграму отчитывает: «Ты, дура, опять Клаудии Шиффер в канале лайк поставила! Я ж тебе говорил — это наркотик! Запрещаю! Ломка пройдёт!» Жена ему голосовым: «А ты, козёл, свой канал «Секреты прапорщика» закрой!» Прапорщик матом: «Это другое! Это служебная необходимость!» Тут из штаба выходит верблюд, который у них за начальника связи ходит, и говорит: «Сидоров, ты свой канал закрой, а то я тебя в свой «МАКС» добавлю». Прапорщик посерел. Потом взял, и телефон о брусчатку разбил. А через час у котельной на коряке сидит, в «одноклассниках» рыдает. Ломка, блять.
В лето от сотворения мира сего, в граде Глупове, объявилась некая лицедейка, именуемая в просторечии Сахароза. Только-только совершила она великую реформу, сбросив с себя ризы прежние и облекшись в одеяния, сшитые по последней парижской выкройке, как уже возжелала реформы новой. «Надобно, — вещала она, — дабы и физиономия моя соответствовала внутреннему преображению!» И пошла она к градским лекарям-пластикам с прошением: «Обточите, — говорит, — скулы мои, надуйте губы, дабы я, как новый проект, всегда в стадии улучшения пребывала!» Народ же глуповский, сей вечный страдалец, глядя на сие, лишь чесал в затылке и бормотал: «Эх, барыня! Тебе бы морду-то не менять, а душу бы свою, што в вечном поиске идеала скитается, к одному месту пригвоздить. А то выйдет, как у нас с мостовой: какую реформу ни затеют, всё хуже прежнего, а начальство уже о новой кричит!»
Сидим с женой, читаю ей вслух: «Учёные назвали ключевой редкоземельный металл будущего». Она, блядь, сразу оживилась: «О! Скажи, какой! Мы вложимся, продадим дачу!» Я продолжаю: «Об этом „Ленте.ру“ заявила доцент кафедры международного бизнеса...» — «Ну?!» — «Вот и всё. Статья пустая. Только заголовок и эта хуйня про доцента». Жена смотрит на меня, как на идиота: «И что это значит?» — «А то, дура, что ключевой металл будущего — это пиздёж. Его не существует. Как и нашего будущего. Иди верблюда корми».
Вот, граждане, жизнь. Человек заботится о вечном. Читает душеполезное. Подписывается на каналы, где шутят про ангелов, бесов и немножко про свекровь. Чтобы с утра — не мат, а позитив. Чтобы с душевной атмосферой. И вот ты уже почти святой, уже почти отрешённый от суеты, уже мыслями в горних пределах... как вдруг — бац! — и тебе, прямо между притчей о мытаре и шуткой про попа, срочное послание: «ПОДКЛЮЧИСЬ К МAX! ВСЕГО ЗА 300 РУБЛЕЙ В МЕСЯЦ!» И сидишь, понимаешь: ну вот, поймал сигнал. И не поймёшь уже — это Господь тебе намекает, что пора тариф сменить, или просто бес-менеджер отрабатывает план по подключениям в аду. Вопрос.
Граждане! Опять нас нашли. Нашли, в чём наша национальная идея сидит. Не в космосе, не в балете. В пельмене. В замороженном полуфабрикате, который мы, как мантру, лепим веками. Это наше всё: и радость, и утешение, и теперь, как выяснилось, — тихий, планомерный суицид.
В граде нашем, известном исправностью нравов и крепостью заведённых порядков, случилось происшествие, достойное вдумчивого рассмотрения. Проповедница телесной твердости и душевного непоколебимого благополучия, гражданка Блиновская, чьи глаголы о пользе подвигов и воздержания оглашали все мысленные площади, внезапно оказалась водворена в лазарет при исправительном заведении. Причина же сего водворения была до того прозаична, что даже и выговорить совестно: не от излишеств в возлияниях, не от буйства в мыслях, но от простого отсутствия тепла в казённом помещении. И лежит ныне сей монумент волевой силы под казённым одеялом, укутавшись в него, как простые смертные, и размышляет, надо полагать, о превратностях судьбы, кои даже железных людей обращают в требующих тепла и попечения. И дивится народ, глядя на сие: как же так выходит, что проповедник несокрушимости пал жертвою самой заурядной сквозняковости? А начальство, меж тем, лишь руками разводит: реформа, мол, отопительная, неотменима, и терпи, героиня, терпи — сие есть лучшая закалка для духа.
Сижу я, значит, с женой на кухне, смотрю новости. Дикторша, вся такая томная, как Клаудия Шиффер, вещает: «Евросоюз, вводя жёсткие санкции, после долгой паузы возобновил закупки одной российской продукции». Я жене говорю: «Ну всё, родная, коньяк «Старая мельница» и икру «Анюта» опять пустят. Санкции — они для лохов!»
Жизнь, граждане, она всегда ставит вопросы. Вот, например, вопрос роскоши. Раньше роскошь — это бриллианты, норковая шуба, икра. Человек понимал: да, это я не каждый день. А сегодня? Сегодня роскошь — это «Филадельфия». Порция. С доставкой. Тысяча рублей. Ты сидишь, смотришь на этот рулетик из риса и рыбы, и думаешь: «И за это — косарь? За это я мог бы... да я не знаю, что я мог бы! Но чувствую — многое!».
Созвал как-то градоначальник Ферапонтов, прозванный в народе «Устами», гласных и объявил им с важным видом: «Господа! До меня дошли слухи, будто в нашем славном городе секут обывателей по субботам. Так вот, заявляю вам с полной ответственностью: лично я, Ферапонтов, сечь никого не приказывал и розог в руках не держал. Этим занимается, по долгу службы, квартальный надзиратель Терентий». Гласные, наученные опытом, молчали, размышляя о том, что рука, подписывающая предписание о выделении розог, и рука, оную розгу в воздухе рассекающую, хоть и принадлежат разным чиновникам, но служат, по сути, одному и тому же административному телу, коему имя — градоначальство. А народ, узнав о сем разделении труда, лишь крепче задумался о мудрости начальства, ибо коли сама власть открещивается от собственных своих рук, то, стало быть, и бить они могут совершенно самостоятельно, безо всякого на то приказа.
Наши переговорщики в Женеве заняли столь жёсткую и непримиримую позицию, что у западных коллег сложилось впечатление о железной воле и несгибаемости принципов. Официальный представитель, дабы развеять эти наивные иллюзии, был вынужден внести ясность: «Владимир Ростиславович просто забыл в отеле коробочку с таблетками «от давления». А без них он, знаете ли, принципиален до посинения. Ждём курьера из Москвы — и позиция немедленно размягчится, как перезрелая груша».
Граждане! Жизнь, она такая штука, постоянно ставит эксперименты. Вот, к примеру, человек. Рискует. Совершает. Мы его чествуем. А как проявить заботу? Можно дать ему льготу. Можно — медаль. А можно — двойной коэффициент. Это же высшая математика заботы! Медаль повесил — и забыл. А коэффициент — он каждый месяц напоминает. Как родное государство: "Я о тебе помню, герой! Вот твой платёж, умноженный на два". И человек платит. И чувствует: о нём действительно помнят. Не как о каком-нибудь простом смертном с обычной ипотекой. А с коэффициентом! Это вам не хухры-мухры. Это — особая формула признания. Рисковал жизнью? Получай двойную заботу в рублях. Всё честно. Всё по-русски. Всё с коэффициентом.
Предлагают, понимаете, номер с прозрачным полом на полуторакилометровой высоте. Для полного слияния с природой, так сказать, когда под тобой не плинтус, а пропасть до самого горизонта. И ценник, заметьте, "вполне адекватный" — семнадцать тысяч за ночь. Ну, я, как интеллигентный человек, сел подсчитывать: собственно вид — пять тысяч, адреналин — семь, страх — три. И тут до меня дошло! Оставшиеся две — это за то, чтобы я, чёрт побери, сам себе занавески на этот стеклянный пол приклеивал, ибо смотреть вниз от страха уже не сможешь, а деньги-то уплочены! Вот где истинный экстрим — не в противостоянии бездне, а в схватке с собственной благоразумной жадностью.
В славном граде Глупове, памятуя о мудрой заботе начальства о телесном укреплении граждан, учинена была внезапная реформа пешеходного тракта у заставы Войковской. Реформа сия, в духе новейших прогрессивных течений, заключалась в учреждении стихийного катка, дабы народ, сходя с конки железной, не терял времени в праздных шатаниях, но немедля приступал к упражнениям в благородном искусстве балансирования. Предупреждать же о сем было сочтено излишним, ибо истинная забота, как известно, должна являться внезапно, дабы испытать крепость народного духа и костей. И народ, будучи духом крепок, с истинно философским терпением воспринял сию затею, ежедневно принося на алтарь прогресса дань в виде ушибов, сокрушённых копчиков и разбитых телефонов. А градоначальник, взирая из окна кареты на сию оживлённую картину народного рвения, мысленно отмечал: «Реформа идёт. Народ падает, но не ропщет. Значит, всё правильно».
В граде Глупове, накануне праздника, посвящённого всем, кто отечество оборонял, обороняет или только собирается оборонять, случилась прелюбопытнейшая история. Градоначальник, Ферапонт Силыч Подзаборный, известный ревнитель патриотических чувств, издал указ: дабы почтить защитников, надлежит каждому домохозяину изготовить поздравительную грамоту с изображением орлов, штыков и прочей атрибутики, и отослать оную по месту жительства означенных защитников, дабы те ведали о народной любви.
Сидят как-то Захарова, прапорщик Семёныч и Клаудия Шиффер. Обсуждают мирные инициативы.
В град Екатеринбург, что за Каменным Поясом, явился некто, в обтягивающем трико синем, с буквою S на груди, коего почитали за спасителя вселенной. И был он могуч: останавливал локомотивы грудью, летал быстрее почтовой тройки и даже, сказывают, взором мог расплавить рельсу. Узрев же сей феномен, градоначальник, человек основательный, призвал его и изрек: «Твои космические замашки, любезный, нам, признаться, до одного места. Есть задача поважнее: враг лукавый, именуемый «блокировкою», опутал умы и кошельки граждан, лишив их доступа к спасительным зарубежным сайтам и приложениям. И надобно, чтобы ты, пользуясь своею сверхскоростью и рентгеновским зрением, обходил сии препоны, дабы обыватель мог, не воздымая рук к небу, продолжать просмотр заморских сериалов и переводы в иную валюту». Задумался тогда исполин, почесал в затылке под шлемом и, отставив в сторону глобус, на коем собирался сжимать тектонические плиты, принялся усердно изучать премудрости VPN-протоколов и зеркал сайтов. И стал он не героем мировым, но, по сути, сверхъестественным сисадмином при губернской управе, что есть самая точная аллегория нашего времени, когда глобальное спасение вечно откладывается ради сиюминутного латания дыр в отечественном заборе.
В виду участившихся случаев обнаружения в городе котов, задняя часть коих обличала в них существ, отягощённых непомерной тучностью, градоначальником была учреждена Особая Комиссия для исследования обстановки сего явления. Комиссия, обозрев задницы, нашла их поистине казёнными, объёмистыми и наводящими на размышления о всеобщем изобилии. Составлен был обстоятельный акт, в коем задницы сии именовались «благоприобретёнными», а вина за их возникновение возлагалась на мышей, излишне растолстевших от городского зерна и тем спровоцировавших котов на неподвижное, созерцательное сидение. Народ же, глазея на комиссию, измерявшую аршином округлости, лишь чесал в затылке и бормотал: «Эх, кабы у меня жопа такая же твёрдая была, я б, может, и в начальники вышел...». А коты, тем временем, благодушно почивали, презрев и реформу, и саму Комиссию как явления, отнюдь не способные умалить величия их кормовых достижений.
