Вот смотришь на жизнь, граждане, и диву даёшься. Всё в ней перемешалось, как в хорошем, но уже прокисшем борще. Берёшь ложку — там мясо патриотизма. Вторую — капуста либеральных ценностей. А на дне, товарищи, такой жирный сметанный ком коммерции, что хоть ножом режь.
Коллективу конструкторского бюро, с грехом пополам доведшему до лётных кондиций новый турбовинтовой самолёт, предстояло последнее, самое суровое испытание — «климатическое». Машину должны были отправить в Якутию, где она, по замыслу начальства, должна была «продемонстрировать стойкость русского характера» при минус пятидесяти.
В одном просвещённом государстве, коего жители слывут большими охотниками до тонких яств и философских сентенций, случилось при дворе престранное происшествие. Государь, человек учёный и склонный к естественным наукам, вознамерился объяснить подданным сущность новейшего военно-политического механизма, коему их отечество служило исправною шестернёю. И, отринув утомительные казённые термины вроде «суверенитета» или «стратегической автономии», изрёк, что сей механизм есть не что иное, как лягушка спинальная.
ЗАГОЛОВОК: Экономика в трёх лицах
ТЕКСТ:
Сидим мы с женой на кухне, прапорщик Семёныч в гостях, водку пьём, огурцом закусываем. Жена вздыхает, газету в руки берёт и зачитывает: «Граждане, говорит, тратят на еду сорок процентов доходов. Это, говорит, почти как в Индии. А в Америке, говорит, всего тринадцать».
Прапорщик хмурится, наливает себе, булькает.
— Индия, говоришь? — спрашивает. — Ну, это где слоны, йога и голодранцы по улицам спят? А Америка — это где Клаудия Шиффер по пляжу бегает в бикини размером с почтовую марку?
— Ну, типа того, — жена подтверждает.
Прапорщик задумчиво огурец доедает.
— Понимаешь, — говорит он жене, — тут логическая нестыковочка выходит. Мы, значит, по затратам на жрачку — индусы. А по амбициям и мечтам — американцы. Получается, живём мы в какой-то гибридной, блядь, реальности. Как верблюд, понимаешь? Горб у него — это Индия, запасы на чёрный день. А морда у него — это Америка, всё вперёд смотрит, на Клаудию Шиффер, блядь, засматривается. И хрен пойми, то ли ему в йоге позу «лотоса» принять, то ли кредит на джип брать.
Жена вздыхает ещё глубже:
— И к чему ты ведёшь-то, Семёныч?
— А к тому, — прапорщик стучит пальцем по столу, — что раз мы верблюды гибридные, то и жрать должны соответственно. Сорок процентов зарплаты — это на горб, на индийскую часть. Значит, рис, бобовые и картошка. А оставшиеся шестьдесят — это на морду, на американскую мечту. Значит, на ипотеку за двушку в хрущобе, которая у нас как пентхаус, на кредит за машину, которая два раза в месяц заводится, и на бутылку самогона подороже, чтобы как виски пахла. И главное — не путать! Нельзя, блядь, деньги с морды на горб перебрасывать! А то будешь жрать как американец, а мечтать как индус — о миске риса и чтобы слон по голове не наступил. Всё, конец экономической теории. Наливай ещё, а то у меня морда сохнет, а горб требует.
Встречаются два литературоведа, оба — доктора наук, оба с вечными претензиями к мирозданию.
Вот, граждане, жизнь. Идешь себе по огороду, грядки полочешь. Вроде, своя земля, свои помидоры. И вдруг — шум, гам, соседи через забор кричат: «А у тебя улитка ползет! Медленно! И рога у нее какие-то… подозрительные!»
ЗАГОЛОВОК: Дипломатический люкс
ТЕКСТ:
Сидит Мединский с Галузиным на чемоданах у входа в женевский отель «Интерконтиненталь». Лица длинные, как у верблюда, который только что узнал, что его любимую колючку объявили под санкциями.
Мединский, еб*нув чемоданом о брусчатку:
— Михаил, ты представляешь? Я — помощник президента. Ты — замминистра иностранных дел. Нас, бл*дь, выселили. Как каких-то чеченских беженцев в девяностые! Мне даже горничная, эта швейцарская стерва, смотреть в глаза перестала. Говорит, санкционный листинг, политика отеля. Политика отеля! У меня в подмосковной резиденции сортир больше, чем их президентский люкс!
Галузин, философски затягиваясь «Беломором»:
— Володя, успокойся. Мы не чеченские беженцы. У тех хоть палатки были. А у нас... — он обвёл рукой пустую площадь, — вот он, геополитический ландшафт. Ищем щель.
Вдруг подходит прапорщик Сидоров, который вечно в делегации за гаджеты и документы отвечает. Лицо умное, хитровыебанное.
— Товарищи высокопоставленные! Не печальтесь. Я вам ночлег нашёл. Рядом. И историческое место, и вид шикарный.
Ведут они их в соседний переулок, к какому-то старому дому. На дверях табличка: «Частный музей исторических реконструкций. Экспозиция: „Жизнь средневековых париев и прокажённых“».
Мединский, обалдев:
— Сидоров, ты долбоёб? Это же хлев!
Сидоров, радостно так:
— Точно, Владимир Ростиславович! Аутентичная обстановка! Вон, солома свежая. И главное — санкции на музейные экспонаты не распространяются. Вы как живые экспонаты. «Российские дипломаты в изгнании». Публика будет в восторге! Я уже договорился, за ночь с человека — пятьдесят франков, но с нас возьмут по тридцать, потому что я им сказал, что вы не совсем живые, а слегка законсервированные государственной пропагандой.
Галузин смотрит на солому, потом на Мединского, потом на сияющего прапорщика. Достаёт дипломат.
— Ладно. А Wi-Fi есть?
— Есть, — говорит Сидоров. — Но только у соседа через стенку. Там бордель. Пароль — «Claudia_Schiffer_1993». Хозяйка, фрау Бригитта, фанатка. Говорит, если настоящая Клаудия придёт, то бесплатно пустит.
Мединский плюётся, но чемоданы в хлев заносит. Сидоров им помогает, а потом спраши.
Сидим мы с женой, смотрим какую-то дурацкую передачу. А там ведущий, такой гламурный мудак, говорит: «Помните, дорогие зрители, главное правило нашего шоу — засмеялся, проиграл!»
В славном городе Глупове, по наущению неких заморских мудрецов, учреждён был День Пельменя Вселенского. И не просто день, а празднество, призванное, по замыслу градоначальника Ферапонтова, «укрепить дух народный и возвеличить ремесло мучное и мясное».
ЗАГОЛОВОК: Цифровой суверенитет, или Кирпич в голове
ТЕКСТ:
Сидим с женой на кухне. Она мне:
— Слышь, мужик, включи новости. Наш президент, Владимир Владимирович Путин, говорит, что теперь мы — цифровая сверхдержава. Наравне с США и Китаем.
Я, значит, бутерброд доедаю, отвечаю:
— Ну и что? Опять ракеты какие-нибудь цифровые испытали?
— Да нет, — говорит жена. — Мессенджер новый появился. Max называется. Это, говорит, последний кирпич в фундамент нашего цифрового суверенитета.
Я поперхнулся:
— Кирпич? Мессенджер? Так это ж, получается, до этого у нас фундамент был из говна и палок? А теперь доложили кирпичик — и всё, супердержава? А где, спрашивается, стены? Крыша? Хотя бы сортир цифровой?
Жена махнула рукой:
— Не умничай. У Клаудии Шиффер, например, своего мессенджера нет. И у верблюда — тоже. А у нас — есть. Значит, мы впереди планеты всей.
Тут врывается сосед-прапорщик, весь сияющий:
— Вы слышали?! Цифровой прорыв! Я уже в этом вашем Max всем в части рассылку сделал: «С добрым утром, суки! Заправлены в планшеты космические карты!» А мне в ответ — тишина. Никто не пишет.
Я спрашиваю:
— А может, у них этого Max’а нет?
Прапорщик задумался, потом лицо просветлело:
— А, блин, точно! Значит, они все — не суверенные! Я им сейчас через запрещённый иностранный сервис напишу, пусть срочно устанавливают, а то отстают от мировых цифровых тенденций, сволочи!
Сидят как-то в бане Сергей Лавров и министр иностранных дел Кубы. Пар, веники, всё как положено. Кубинец вздыхает:.
Вызвали как-то известного политолога, доктора всяческих наук, на телевидение. Обсуждают острую тему: почему это народ из одной прибалтийской республики повально утекает, словно вода из дырявого таза? Ведущий, человек с лицом, как у невыспавшегося следователя, вопрошает строго: «В чём, по-вашему, корень проблемы? В экономике? В политике? В исторической несправедливости?»
Легендарный Сергей Бурунов, тот самый, что может голосом изобразить и скрип двери, и треск ломающейся судьбы, рассказал как-то басню. О медведе. Не о том, что в чаще ревет, а о том, что в бизнес полез. Звали его, допустим, Михаил Потапыч. Решил косолапый шишки не собирать, а торговать ими оптом и в розницу. И пошло у него дело, пошло! Прямо в гору. А потом — как навернулось с этой самой горы, всем телом, с перекатом, под аплодисменты кредиторов.
Сидят, понимаешь, люди. За столом. После некоторого количества. И один товарищ, с интеллигентным таким видом, книжку цитирует. Говорит: «Интеллект не может смеяться, граждане. Он способен только критически анализировать». Сидит, блядь, йогом прикидывается. Все молчат. Анализируют, значит.
Сидят как-то в бане два мужика, Семён и Аркадий. Пар, веники, пиво. Семён вздыхает:.
Граждане! Товарищи! Жизнь, она, понимаешь, такая штука — постоянно требует инвентаризации. Вот смотришь на полку — а там три банки пустых огурцов и одна полная совесть. И думаешь: «Надо разобраться». Так и у нас. Построили мы автомобиль. Не автомобиль, а мечту. Чтоб все ахнули, чтоб мир замер. Наш ответ. Не чопорному «Роллс-Ройсу», нет. Ответ наш, широкой русской души, чтоб ковшами золотыми ложками звенел и чтоб каждый болт патриотизмом пропитан был. Aurus. Звучит? Звучит! Как выстрел. Или как скрип несмазанной двери в райское будущее.
Сижу я как-то с женой, смотрю новости. Там Пескова спрашивают: «Дмитрий Сергеевич, а встреча Путина с Зеленским обсуждалась?». А он так, бровью повел: «Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть факт обсуждения или необсуждения данной темы».
Мой друг, интеллигентнейший человек и библиофил, женился на женщине с характером норовистой кобылицы. Живут душа в душу. Он, бывало, вечерком усядется в кресло с томиком Бродского, погрузится в метафоры. А она подойдет сзади, обнимет, губами к уху: «И чего ты в эту свою поэзию уставился? Коняга я твоя занудная?» И он, не отрываясь от строки, ласково отвечает: «Нет, душа моя. Коняга — это существо травоядное и полезное. А ты, милая, — чистый хищник из семейства кошачьих. Мурлычешь, когда гладят, но коготки-то все равно наружу». И добавляет, уже про себя: «И хвост трубой. И на горшок ходит в строго отведенный лоток. Вот только размером… с першерона». Брак, понимаете ли, зоологический. Но прочный. Ибо он — лошадь в смысле тягла и покладистости. А она — кот, который гуляет сам по себе, но всегда возвращается к своей лошади. Потому что та — теплая. И сено пахнет книжной пылью.
Пришла как-то раз в нашу контору, занимающуюся, между прочим, выдачей сертификатов соответствия на стулья табуреточные, бумага за подписью высокого начальства. А в бумаге той — мудрёный вопрос: как оформить разрешительный документ для объекта, который уже вовсю функционирует в условиях, когда любой здравомыслящий документ давно бы сгорел от стыда или был разорван в клочья осколком здравого смысла? Мы, как люди педантичные, собрали комиссию. Сидим, чешем репу. Один говорит: надо прописать пункт о стойкости к летящим в лоб аргументам. Другой парирует: а как быть с параграфом о нештатных режимах, кои стали режимом штатным? Третий, самый въедливый, бубнит: «Коллеги, а где в наших формах графа «Степень уверенности в завтрашнем дне»? Её же нет!» Зашли в тупик. Потом глянули в окно. А там дворник, при всём честном народе, метлой счищает с асфальта предписание от ЖЭКа «не сорить». И осенило нас всех разом. Выдали лицензию. На десятилетие. С пометкой: «Действительна при любом раскладе, кроме полного отсутствия оного». Главное — чтобы печать была круглая. А жизнь, она, знаете ли, всегда найдёт, на что ей разрешение выдать. Хотя бы постфактум.
Граждане! Жизнь ставит вопросы. Кто лучше всех готовит блины? Раньше смотрели: есть ли у человека руки, мука, сметана. Сейчас — другое. Теперь смотрят, есть ли у человека Большая Медведица в третьем доме Венеры. Астролухи, товарищи, вышли на новый уровень. Они теперь не просто судьбу предсказывают — они судьбу блинов предсказывают. «Овен, — говорят, — блины подгоревшие делает, но с напором!» А Рак, значит, блины жидкие, но ностальгические. И вот сидит человек, у которого ком под горлом от воспоминаний, а в тарелке — непрожаренное тесто. И он думает: «Так это же я — Рак по гороскопу! Всё сходится!» И съедает. И хвалит. И звёздам спасибо говорит. А жизнь, она, понимаешь, проста: если человек — козерог, а блин не переворачивается, то дело не в звёздах, граждане. Дело в том, что сковородку надо, сука, маслом смазать.
