В нашем домовом чате, этом цифровом аналоге парадной с её вечными склоками о затоплениях и музыке после одиннадцати, воцарилась наконец-то благопристойная тишина. Исчезли фотографии неправильно припаркованных «жигулей», канули в лету обвинения в адрес бабки Глафиры, которая снова подкармливает бродячих котов. Воцарился дух взаимовыручки и просвещения. Появился некий Василий Петрович с пятого этажа, этакий локальный Циолковский от ЖКХ. Он доходчиво, с формулами, объяснял, почему нельзя сбрасывать в общий стояк остатки холодца-аспиранта, и даже предложил скинуться на суперсовременную лавочку с подогревом сидений и встроенным зарядным устройством для обсуждения соседских недостатков.
Скинулись, разумеется, все. Кто же откажется от прогресса? Лавочку, правда, так и не поставили. Василий Петрович, сославшись на дефицит титановых сплавов и внезапный отъезд в геологоразведочную экспедицию на Урал, растворился в цифровом эфире, как утренний чад над мусоропроводом.
А неделю спустя в чате возникла милейшая женщина, Лидия Семёновна. Она, смакуя каждую запятую, поведала трагическую историю о том, как её внучка-вундеркинд, юный гений криптографии, разработала уникальный алгоритм ускорения мессенджера «Телеграм». «Дорогие соседи, — писала она, — представьте: ваши голосовые сообщения, которые обычно несешь, как ведро воды из проруби, ползут со скоростью курьерского поезда! А гифки с котиками — и вовсе становятся подобны вспышке сверхновой! За чисто символическую сумму в размере ежемесячного взноса за капитальный ремонт вы обретёте цифровую нирвану!»
И снова чат, этот коллективный разум, зашевелился одобрительно. Кто ж откажется от прогресса? Уже потянулись руки к кошелькам, как вдруг в беседу ворвался единственный молчавший до того участник — старый майор в отставке Иван Фомич, человек, знавший толк в шифрах и вражеских происках ещё со времён, когда шпионы маскировались под продавцов кубинских сигар.
«Стойте! — отстучал он грозными буквами. — Лидия Семёновна! Прекрасная инициатива! Но позвольте, как ветеран связи, задать один технический вопрос. Алгоритм вашей внучки — он основан на принципах квантовой телепортации пакетов данных или же на классическом сжатии по методу Лемпеля–Зива?»
Сидит как-то вечером Валера из Рязани, пьёт чай с баранками. Жена МарьИванна смотрит на него, как на говно.
— Ты чего, сопливый, такой кислый? — спрашивает.
— Да вот, — говорит Валера, — читал я про этих несчастных, там война, разруха... Ну, думаю, хоть сто рублей переведу. Сбером. Нажал кнопочку — и забыл.
— Дурак, — констатирует МарьИванна. — Лучше бы верблюду нашему на сено скинулся. Он хоть плюётся, но благодарный.
Проходит неделя. Утром в квартиру вваливается ОМОН. Шум, гам, крики «Лицом в пол!». Валера в трусах, с зубной щёткой во рту. Его скручивают, читают права.
— В чём дело-то?! — орёт Валера. — Я ж никого не убивал!
— Молчать, финансист международного терроризма! — рявкает прапорщик с лицом, как у обдолбанного бегемота. — Ты вражескому фонду сто рублей перевёл! Это по 282-й, часть вторая! Тебе, дружок, не меньше семи лет строгача светит!
Валера обалдело смотрит на жену. Та качает головой:
— Я же говорила — лучше верблюду. Он хоть плюётся, но не сажает.
Сидит Валера на допросе в УФСБ. Следователь, сухой как щепка, тычет ему в лицо распечаткой перевода.
— Признавайтесь, гражданин! На что вы рассчитывали, совершая этот акт финансовой диверсии? На свержение конституционного строя? На подрыв экономики?!
Валера, весь в поту, бормочет:
— Да я... я думал, это как Клаудии Шиффер цветы на день рождения отправить... Ну, чтобы красивая женщина улыбнулась...
Следователь хлопает себя по лбу.
— Боже мой! Да вы не финансист... Вы — романтик! Идиотский, рязанский, но романтик! Вы знаете, что ваши сто рублей пошли не на гранатомёты, а на покупку трёх пачек бумажных носовых платков для штаба?!
— Не знал, — честно говорит Валера.
— Ну вот, — вздыхает следователь. — Из-за таких, как вы, у нас в отчётах идиотизм сплошной. «Обезвредили спонсора. Изъяли сто рублей. Угроза национальной безопасности ликвидирована». Иди домой, дурак. И больше никуда не жми. Лучше жене на новые тапки переведи.
Валера выходит на улицу. Думает. Идёт в магазин, покупает на те самые сто рублей бутылку самого дешёвого портвейна. Приходит домой, выпивает. Смотрит на верблюда, который живёт во дворе. Тот плюётся в его сторону. Валера кивает:
— Понял, брат. Понял.
В отделе стратегического планирования, что на третьем этаже, царила атмосфера торжественной сосредоточенности, сравнимая разве что с моментом перед подписанием акта о капитуляции. Начальник сектора, Аристарх Прокофьевич, человек с лицом библиографа и душой дегустатора, воздел над монитором пустой бокал для белого вина. Коллеги, как подобает интеллигентным людям, вооружились аналогичной посудой, извлечённой из-под папок с годовыми отчётами.
— Коллеги! — возгласил Аристарх Прокофьевич, и в его голосе звучали ноты Шаляпина, читающего инструкцию к стиральной машине. — Сегодня, как вы знаете, среда. Но не простая, а освящённая международной общественностью. Сегодня — Международный день выпивания вина. Мы не варвары, чтобы пить просто так, в будний день. Мы — люди культуры. А культура, как известно, требует повода и дозировки. Поэтому — один бокальчик. И строго, как на картинке в корпоративном кодексе этики, раздел «Необязательные, но приятные ритуалы». За глобализацию!
Раздался тихий, культурный звон стекла. Первый глоток был сделан с видом на мир, полный надежд. В этот самый момент дверь приоткрылась, и в неё просунулась голова бухгалтера Людмилы Семёновны, женщины, для которой все мировые праздники делятся на две категории: «когда сдают баланс» и «когда не сдают баланс».
— А мы тут, — сказала она, не входя, — в бухгалтерии «День пельменей» отмечаем. Тоже международный, между прочим. Сибирская международная ассамблея утвердила. Так что, Аристарх Прокофьевич, вы уж там свой бокальчик допивайте, а я к вам с подносом зайду. С соусом.
Атмосфера высокой литургии дала трещину. Инженер Петров, человек с техническим складом ума, тут же провёл ревизию календаря.
— Если разобраться, — задумчиво произнёс он, глядя в пустой бокал, — то поводов — море. Завтра, например, День поиска смысла жизни в интернете. Послезавтра — День тихого негодования по поводу погоды. А в пятницу, как известно, вообще День подготовки к субботе. Логика подсказывает, что каждый из этих дней требует своего, специфического… э-э-э… напитка. Для тонуса мысли.
Аристарх Прокофьевич смотрел на свой бокал, в котором на донышке одиноко маячила капля шардоне. Всё его благородное начинание, весь этот изящный карточный домик из интеллигентских оправданий рухнул.
— Папа, а почему у нас в альбоме нет твоей фотографии, где ты молодой и в военной форме? — спрашивает сын, листая потрёпанный альбом.
— Была такая, — хмуро отвечает отец, откладывая газету. — В форме прапорщика. Шикарная. Я на ней — вылитый Шварценеггер, только лысый и с пивным животом.
— И куда же она делась?
— Мама её уничтожила.
— За что? — удивляется сын.
— А я, дурак, на обороте написал: «Моей любимой Клаудии». Решил пошутить.
— И что, мама обиделась, что ты её Клаудией назвал?
— Хуже. Она обиделась, что я назвал Клаудию Шиффер любимой. Причём, аргумент был железный: «Я, — говорит, — тебе двоих детей родила, а эта длинноногая тварь тебе в лучшем случае автограф на карточке поставит!» И порвала фотографию.
— Жалко, — вздыхает сын.
— Да не очень, — машет рукой отец. — Потом выяснилось, что это была не моя фотография. Я её у соседа-прапорщика из полка стащил, свою-то потерял где-то. Так что мама зря старалась. Сосед до сих пор ходит, интересуется, куда его карточка с молодой женой подевалась. Говорит, на обратной стороне стихи были.
— Какие стихи?
— «Моей любимой Клаудии».
В одном просвещённом садоводческом клубе, славившемся своими уставами и благообразными речами, произошло чрезвычайное происшествие. С восточной стороны к их образцово-показательному саду примыкал старый, запущенный участок, хозяин которого, будучи нрава крутого и непредсказуемого, имел обыкновение швырять через ветхую изгородь не то камни, не то горящие головни. Страдали от сего, понятное дело, ближайшие грядки, принадлежавшие клубу.
Собрались тогда садовые старшины и, потрясая уставами, возгласили: «Негоже, дабы члены нашего товарищества, кои несут тяготы соседства с буйным хаосом, пребывали в опасности! Надобно немедля воздвигнуть стену каменную, высокую, с колючей проволокой поверху, дабы оградить цивилизацию нашу от дикости! И деньги на сие богоугодное дело изыщем всем миром, ибо солидарность — наш девиз!». Речь сия была покрыта громогласным «ура!», а особо пострадавшие грядки даже прослезились от умиления.
Назначили сбор средств. Первый старшина, из западных теплиц, полез в карман, но, пошарив, извлёк лишь пустой кошелёк да старый счёт за газ. «Э-э, — произнёс он, — экстренных фондов, вижу, не предусмотрено. На будущий семилетний план внесём!». Второй, с южных плантаций, начал было отсчитывать монеты, но вдруг вспомнил, что должен вложиться в экзотический кактус, и спрятал деньги обратно. Третий и вовсе предложил пострадавшим грядкам «проявить стратегическое терпение» и «временно углубиться в траншеи».
Долго так они рылись в своих подкладных, судачили о важности проекта, составляли протоколы о намерениях и даже нарисовали эскиз стены с позолоченной калиткой. Но когда дошло до того, чтобы выложить на стол настоящие, звонкие талеры, — о ужас! — все карманы оказались наглухо заштопаны тончайшей бюрократической нитью. А казначей, человек осторожный, и вовсе заявил, что все средства уже распределены на закупку дорогих этикеток для уже имеющихся кустов да на содержание комиссии по обсуждению будущих изгородей.
Так и разошлись, облегчённо вздыхая. А ветхая изгородь тем временем окончательно прогнила, и с того участка потянуло таким сквозняком, что у самых благонадёжных роз лепестки дыбом встали. Но старшины уже готовили новое заседание — о неотложной необходимости сплочённо осудить сквозняк и принять резолюцию.
Граждане! Товарищи! Жизнь, знаете ли, постоянно ставит человека перед выбором. Можно жить по-старому: талоны, бумажки, очередь в регистратуру с пяти утра. А можно — шагнуть в будущее. Цифровизация! Скорость! Telegram!
Вот объявляют в новых регионах: всё, граждане, отныне ваша медицинская карта — в телефоне. Не бумажная, которая теряется, мокнет и болеет за вас сильнее, чем вы сами. А электронная, чистая, стерильная, в облаке летает. Нажмёте на ссылочку — и вы уже, условно говоря, здоровы. Красота.
Человек ждёт. Ждёт это самое уведомление, этот цифровой пропуск в светлое медицинское завтра. Ждёт с надеждой, как в молодости письмо от любимой. И — о радость! — приходит сообщение. Сердце замирает. Рука тянется к экрану, уже мысленно видишь там свои болячки, аккуратно разложенные по полочкам, диагнозы, написанные без ошибок...
А там, граждане, сообщение. И в нём всего одна мудрая, выстраданная, философская мысль. Сообщение о том, что сообщение о получении электронной медкарты — фейк. Вот так.
Сидишь ты, смотришь на этот экран. С одной стороны — да, разочарование. Обещали карту, а прислали... извещение об её отсутствии. С другой — какая глубина! Какая честность! Раньше тебе бы просто ничего не прислали. А тут — прислали официальное подтверждение того, что ничего не прислали. Это уже прогресс. Это уже диалог.
Раньше государство делало вид, что лечит, а мы делали вид, что лечимся. Теперь государство делает вид, что внедряет цифровизацию, а мы делаем вид, что получили цифровизацию. Но с уведомлением! С подтверждением в мессенджере! Это вам не хухры-мухры. Это системная работа.
Вот и думай теперь, человек. Что у тебя в итоге есть? Бумажной карты — нет. Электронной карты — тоже нет. Зато есть, товарищи, документальное, подлинное, в цифровом виде подтверждение этого самого «нет». И как к этому относиться? Как к фейку? Или как к единственной на данный момент доступной государственной услуге — услуге по констатации факта отсутствия государственных услуг?
Жизнь ведь мудрая. Она не просто так. Может, это и есть та самая электронная медкарта? Не карта здоровья, а карта... понимания. Диагноз ясен: между громким обещанием и тихой реальностью — дистанция огромного размера. И её, эту дистанцию, теперь можно сохранить в избранном. И при случае — предъявить.
Сидит мужик в храме, шепчет иконе:
— Сделай так, чтобы я выиграл в лотерею! Сделай!
Проходит неделя, месяц, год. Мужик снова в храме, уже почти кричит:
— Ну что же Ты? Я молюсь, прошу! Сделай же!
И тут раздаётся голос с небес:
— Да встреть ты Меня на полпути! Хотя бы купи лотерейный билет!
Сидим мы с женой на кухне, пьём чай. Вдруг она говорит мне с таким лицом, будто прапорщик должен ей тысячу долларов:.
ЗАГОЛОВОК: Хирург без лицензии и член без прописки
ТЕКСТ:
Сидит как-то мужик с женой на кухне, грустный такой, огурцом по тарелке водит.
— Что ты, Вася, совсем скис? — спрашивает жена.
— Да вот... — машет он рукой в районе паха. — Комплексую. Чувствую себя неполноценным. Хочу, как у прапорщика в нашем гаражном кооперативе — чтобы гордо, чтобы солидно, чтобы Клаудия Шиффер, если встречу, аж охнула.
— Ну, иди к врачу, — говорит жена. — Пластический хирург, увеличение, всё дела.
— Дорого! — стонет мужик. — У нас, как у того верблюда — два горба, потому что жизнь — борьба, а денег — хрен.
Тут он в телефоне находит рекламу: «УВЕЛИЧЕНИЕ. Дёшево, надёжно, гигиенично. Мастер Тханат. Быстро и без боли. Опыт — 15 лет в колонии-поселении».
Мужик, обрадованный, поехал по адресу. Приём вёлся в подсобке магазина «Всё для сада и огорода». Сидит специалист, лицо как после встречи с бетономешалкой, руки в зелёнке.
— Ты по увеличению? — спрашивает.
— По увеличению, — кивает мужик.
— Снимай штаны.
Мужик снял. Мастер Тханат посмотрел, почесал затылок:
— Ну, братан, ситуация... Но я справлюсь. У меня технология уникальная, в зоне выводил. Сейчас сделаем тебе мужское счастье, будешь как Шварценеггер в тех местах.
И только он взял в руки шланг от пылесоса, паяльник и моток рыболовной лески, как дверь с треском вышибают. ОМОН, понятые, следователь.
— Руки вверх! Тханат, вы арестованы за незаконную медицинскую практику!
Тханат бледнеет, руки вверх, а следователь к мужику:
— А вы кто? Клиент?
Мужик, штаны на полу, стоит, прикрываясь горшком с фикусом, и выдаёт:
— Я? Да я, собственно... свидетель. Пришёл спросить, как шланг для полива укропа правильно выбрать. А он мне тут сразу про увеличение... Я даже не понял, чего увеличивать-то. Огурцы, что ли?
Следователь смотрит на него, на шланг, на паяльник, вздыхает:
— Ну, ясен хрен, свидетель. Вижу, человек к дачному сезону готовится. А ты, Тханат, молодец. Сам с коротким сроком был, теперь другим длину сулил. Только деятельность твоя, браток, оказалась ещё короче, чем то, с чем ты людей разводил. Уводите его.
А мужик потом жене дома:
— Представляешь...
ЗАГОЛОВОК: Кредит на гроб
ТЕКСТ:
Сижу я, значит, на кухне, жена блины жарит. А у меня в голове одна мысль: как прапорщик в увольнение просится — навязчивая. Читаю новости: «В России резко упала выдача POS-кредитов». Ну, товарных, которые в магазинах. И тут жена ко мне:
— Слышь, а нам на новый холодильник в кредит сколько осталось-то?
— Осталось? — говорю. — Дорогая, у нас сейчас стратегия другая. Нам не на холодильник кредит нужен. Нам кредит, чтобы кредит за холодильник погасить. А на тот кредит, что мы брали, чтобы погасить кредит за машину. Понимаешь? Лестница в финансовый ад. А теперь и эту лестницу убрали.
Она сковородой машет:
— Ты опять свою философию разводишь! Конкретно что делать будем? У меня подруга Клава, так та вообще в долговую яму села: взяла, чтобы отдать, а потом ещё взяла, чтобы с первым долгом разобраться... Теперь у неё долгов на три Клаудии Шиффер.
— На трёх Шиффер? — переспрашиваю. — Это ж сколько в верблюдах-то?
Молчим. Блин подгорает. Вдруг звонок в дверь. Открываю — стоит верблюд. Нет, серьёзно, двугорбый, в шерсти, весь такой из прошлогоднего анекдота.
— Вам что? — спрашиваю.
Верблюд жуёт, смотрит на меня умными глазами и подаёт копытом бумажку. Читаю: «Из ОКБ. Уважаемый должник. В связи с прекращением выдачи кредитов на рефинансирование других кредитов, предлагаем вам уникальную программу „Последний шанс“. Кредит под залог будущего наследства. Или, как вариант, под залог места на кладбище. У вас же есть родственники?»
Я жене:
— Дорогая, хорошие новости! Нашёлся выход. Нам дадут в долг. Правда, под залог твоей бабушкиной могилы.
Она хлопает меня половником по лбу:
— Дурак! Её участок мы в ипотеку под залог ещё в позапрошлом году записали, когда тебе на новую машину не хватало!
Верблюд всё это выслушал, вздохнул, развернулся и пошёл прочь. На прощание плюнул в мои тапки. Видимо, как коллега — должник должнику.
В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее – в таком-сяком паки-княжестве Умбраномиконском, случилась великая напасть. По злодейскому наущению секси-колдуньи Морфогены все мужики, от мала до велика, от боярина до смерда, обратились в уродливых гномов — бородатых, носатых и кряжистых. И воцарилась в том княжестве великая скука, ибо некому стало ни поля пахать, ни рати собирать, ни даже умных слов на сходах говорить — одни лишь хриплые восклицания «Ага!» да «Эге!» раздавались.
Встретились как-то в забытом богом и корректором разделе Юникода три символа: старый добрый знак валюты ¤, надменный знак параграфа § и юная, едва утверждённая эмодзи «лицо, плачущее от смеха» 😂.
Граждане! Жизнь, как известно, задаёт вопросы. А человек, как правило, отвечает. Иногда — в суде. Вот, к примеру, сидит сейчас где-нибудь в окопе украинский командир. Допустим, Бровди. И думает. Думает он о том, что ему, по версии следствия, придётся ответить. Ответить за теракт. Теракт, который совершили… его противники. Против своих же. Убили своего же военкора. А отвечать — ему. Это, понимаете ли, новый виток. Раньше были вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?». Теперь: «Кто пострадал?» и «Кто ответит?». И эти вопросы, как близнецы-братья, только один в каске, а второй — в судейской мантии.
В одном уважаемом ведомстве, название которого рифмуется со словом «порядок», служил чиновник средней руки по фамилии Мышин. Задача перед ним стояла благородная, но несколько туманная: профилактика уклонения от уклонения. То есть, грубо говоря, он должен был предотвращать попытки граждан избежать своей возможной мобилизации. Мышин, человек педантичный, завёл толстенную папку под грифом «Превентивные меры превентивного характера» и погрузился в работу.
Сидим с женой, смотрим новости. Дикторша, красивая такая, с губами, как у Клаудии Шиффер, если бы та на верблюда села, вещает: «Город Валуйки, Белгородской области, сегодня превратился в Венецию!» Жена аж всплеснула: «Ой, романтика! Гондолы, каналы, „О sole mio“!» Я ей: «Какая, на хуй, романтика? У нас в гараже „Жигули“ седьмой модели, а не гондола. И прапорщик Семеныч с третьего этажа вместо гондольера – он вчера мой перфоратор до весны „одолжил“.»
Граждане. Жизнь, она такая штука, постоянно ставит человека в положение. Вот, допустим, свобода слова. Ценность. Фундамент. Всё цивилизованное человечество столетиями к этому шло. Кричи что хочешь, пиши что думаешь — краеугольный камень. И вдруг выясняется, что это, простите, полное дерьмо.
Сидят мы с женой на кухне, пьём чай. Она мне и говорит: «Вот, в УрГАУ силовики в масках беседу проводили. Студентов пугали». Я ей: «Ну и что? У нас во дворе прапорщик Семёныч, так тот каждый день в маске ходит. Говорит, от соседей скрывается, чтоб в долг не просили». Жена вздыхает: «Ты ничего не понимаешь! Это же университет! Там наука! Имена, открытия, диссертации! А к ним приходят люди без лиц и без имен. Это как... как Клаудии Шифферу в гости приехал верблюд и начал читать лекцию о красоте!»
В граде Москве, что стоит, как известно, на семи холмах, а по совместительству и на семи вечных ремонтах, произошло событие, достойное пера летописца. В день, посвящённый защитникам Отечества, сама природа, позабыв о субординации и уважении к календарю, вознамерилась учинить проверку боеготовности местного мужского населения.
Жизнь, граждане, она ведь как телеграм-канал. Заходишь ты, такой, с надеждой. Название серьёзное, фундаментальное. «Православие в телеге», «Философия бытия», «Академия смыслов». Кликаешь. А там — один заголовок. И ссылка. На самого себя. Кликнешь на ссылку — опять тот же пост, с тем же заголовком и той же ссылкой. Замкнутый круг. Пустота, оформленная в виде напоминания.
ЗАГОЛОВОК: Эпидемия по-русски
ТЕКСТ:
Сижу я дома, сопли по локоть, температура под сорок. Жена, как та Клаудия Шиффер в халате с оленями, ходит вокруг да около и причитает:
— Вань, тебе плохо? Может, врача?
— Какой, на хуй, врач? — хриплю я. — По телеку сказали, эпидемия. Пик через две недели. Я что, опережающий? Я — прелюдия, блядь!
Звонок в дверь. Открываю. На площадке — прапорщик из ЖЭКа, лицо, как у верблюда, который три дня шел по пустыне и ни одной мины не нашел.
— Квартирант Иванов? — спрашивает.
— Он самый, — говорю.
— У вас ОРВИ? — уточняет.
— Ага, — киваю. — В полном разгаре.
Он достает из планшета бумажку, ручку.
— Распишитесь.
— За что? — спрашиваю.
— За получение информации. Пик эпидемии, согласно официальному прогнозу, наступит через четырнадцать суток. Вы свою часть отболели не по графику. Создаете панику и нездоровую статистику. Так что либо вы к указанному сроку заболеете снова, с новыми силами, либо... — и он многозначительно посмотрел на жену, — мы вас вынуждены будем заразить принудительно. Для ровного счету.
Жена аж всплеснула руками:
— Ой, а можно я? Я же тоже должна заболеть?
Прапорщик вздохнул, как тот верблюд:
— Сударыня, вы — гражданка Шиффер? Нет? Тогда ваша очередь — только в третьей волне. После школьников и детсадов. Не нарушайте эпидемиологический порядок.
И ушел. А я стою, думаю: главное — не выздороветь раньше времени. А то эти уроды придут и заставят целовать поручни в подъезде. Чтобы по графику.
