Граждане! Жизнь – это переговоры. Утром с женой – о кофе. Днём с начальником – о зарплате. Вечером с котом – о том, кто кого кормит. Всё время что-то обсуждаем, урегулируем, приходим к консенсусу. А потом тебя спрашивают: «Ну и к чему пришли?» И ты такой, с умным лицом, отвечаешь: «Мы провели содержательный и конструктивный диалог. Позиции были донесены. Дальнейшие шаги будут определены по соответствующим каналам».
Человек! Ты же сам себя слышишь? Ты восемь часов сидел, пил воду, перекладывал бумажки, хмурил брови, говорил «неприемлемо», вставлял «категорически». А в итоге – «провели диалог». Это как потратить сутки на приготовление борща, а на вопрос «Ну как?» – развести руками и сказать: «Мы успешно протестировали взаимодействие ножа с капустой. Кастрюля задействована. Огонь применён. Вкусовые итоги будут объявлены уполномоченными ртами в соответствующее время».
И вот смотришь на этого дипломата. Сидит, такой, весь из себя важный, в галстуке. Потратил уйму сил и нервов, чтобы в конце концов сформулировать мысль, которую можно уложить в три слова: «Поговорили. Ни о чём. Разошлись». Но нет, товарищи! Так нельзя! Надо, чтобы звучало! Чтобы каждый чувствовал свою причастность к великому процессу под названием «ничего не решить, но выглядеть занято».
Вот и получается, что главный итог любых переговоров – это не мир, не война и не правда. Главный итог – это красивая фраза, после которой всем хочется пойти и выпить. Потому что понятно всё. Абсолютно всё. Ни хрена не сдвинулось. Но сказано – с достоинством.
Сидим мы с женой на кухне, пьём чай. Вдруг она хлопает ладонью по столу и орёт:
— Опять этот твой Telegram! Там уже такое несут, что уши вянут! Одни каналы пишут, что прапорщик Василий из части N-ской на верблюде через линию фронта Клаудию Шифферу в эвакуацию вывозил! Другие — что Клаудия Шиффер прапорщика Василия на своём верблюде спасала! Кому верить? И главное — зачем это всё?!
Я ей спокойно так отвечаю:
— Успокойся, дорогая. Это же специальная военная операция. Информационная. Враг должен захлёбываться в потоке противоречивых данных. Это стратегия.
— Какая, на хуй, стратегия?! — не унимается она. — Тут полстраны в бан за пост про котят летит, а эта помойка с верблюдами и прапорщиками — священная корова! Министр цифрового развития, Шадаев, только что заявил — Telegram в зоне СВО ограничивать не будут! Почему?!
Я вздыхаю, наливаю ещё чаю.
— Потому что, любимая, это единственное место, где наше государство демонстрирует настоящую, ебущую твой мозг, свободу слова. Вражеский генерал зайдёт в наш Telegram, попытается аналитику собрать... А там — прапорщик, верблюд, Клаудия Шиффер. Он пять минут почитает, у него нейронные связи порвутся, как старые колготки. Он выключит телефон и пойдёт сдаваться. Просто чтобы это прекратилось. Это и есть наше самое страшное оружие — тотальный, беспощадный абсурд. Его не запретишь. Его можно только пережить. Если повезёт.
Жена смотрит на меня, потом на свой телефон, где в Telegram мигает уведомление: «ЭКСКЛЮЗИВ: Клаудия Шиффер приняла присягу на верность прапорщику Василию. Церемония прошла на верблюде».
Молчит. Потом говорит:
— Ладно. Дай-ка мне ссылочку на этот канал. Надо тёте Люде сбросить, а то она до сих пор верит, что у нас тут всё строго и по уставу.
Граждане! Жизнь ставит перед нами вопросы. Вот, к примеру, человек. Идёт он по улице. Ноги, руки, голова. Всё на месте. Но скорость – как у черепахи в час пик. Особенно если он после работы, с сумкой, а в сумке – картошка. И думает человек: «Эх, вот бы резвости добавить!»
И тут он видит – другие граждане, на колёсах. И у них не просто колёса. У них выхлопные трубы, а в трубах – пропеллеры. Маленькие такие, вертятся от выхлопа. И товарищ думает: «Гениально! Выхлоп есть у каждого – это факт. Значит, и пропеллеру есть от чего крутиться. Значит, и резвость добавится».
И прикручивает он себе к спине, простите, к заднице, банку Carazon. А к банке – пропеллер. Ждёт. Жизнь идёт. Выхлоп, как и у всех, присутствует. Пропеллер, в теории, должен крутиться, создавая реактивную тягу. А резвости – ноль. Стоит человек, как вкопанный, и думает: «Почему? В чём загвоздка?»
А загвоздка, граждане, в подходе! Смешали биологию с техникой, как селёдку с вареньем. К технике – подход технический: поставил пропеллер – получи тягу. А к себе-то, к человеку, подход остался биологический: стоит и ждёт, когда его с места реактивной струёй сдвинет. Непорядок!
Надо было подходить комплексно! Если уж пропеллер к заднице прикрутил, то и себя надо было соответствующим образом настроить. Не просто стоять, а создать встречный поток! Начать, например, орать что есть мочи в противоположную сторону. Или руками отмахиваться от себя, как от дурного сна. Чтобы была синхронизация. Чтобы биология с техникой за одну верёвку тянули.
А он стоит. Молчит. Ждёт, когда техника за него жизнь проживёт. Так не бывает, товарищи! Пропеллер пропеллером, но и самому хоть немного вертеться надо. Иначе какой смысл? И звук, кстати, на это не влияет. Только на соседей.
Сидит как-то прапорщик Семён Семёныч на КПП, тоскует. Подходит к нему верблюд, которого он из Чечни привёз, и спрашивает:
— Семён, чего хандришь?
— Да вот, — отвечает прапорщик, — читаю новости. Британия оборонные расходы наращивает. Наш МИД в ответ контрмеры вырабатывает. Ну, ясен пень, мы тоже что-то придумаем. А они потом опять. И понеслась.
Верблюд жуёт, думает. Потом говорит:
— Понимаешь, Семён, это как с моей бывшей, Клаудей. Жили мы с ней, значит. Говорит она мне: «Я, — говорит, — грудь силиконовую вставлю, на два размера больше. Чтобы красивее была». Ну, я, дурак, обрадовался. А она через месяц приходит и заявляет: «Ты знаешь, а я ещё и губы гиалуронкой накачаю. И ботокс в лоб». Я ей: «Клауся, а нахуя? Ты и так красавица!» А она мне, с презрением так: «Это, — говорит, — ответные меры на твою возросшую обороноспособность. Ты ж после моей новой груди тоже начал качаться, пресс качать, чтоб соответствовать. Вот я и наращиваю потенциал, чтобы твоя мускулатура не воспринималась как угроза моей внешней политике». Я ей: «Так я ж для тебя старался!» А она: «А я для кого? Это, милый, стратегический паритет. Ты свою дубину накачал — я щит ищу. Всё по правилам».
Прапорщик молчит, курит. Потом сплёвывает:
— И что, развелись?
— Ага, — вздыхает верблюд. — Потому что дошло до абсурда. Я, чтоб её ботоксный лоб не смущал, усы отрастил. Она в ответ брови татуажем навела. Я купил машину с большим капотом. Она — сумочку от «Шанель». В общем, гонка вооружений. Кончилось всё тем, что я пришёл домой, а она сидит, вся в силиконе и гиалуронке, и говорит: «Знаешь, я тут познакомилась с одним арабским шейхом. У него нефтяная вышка. Очень… солидный оборонный бюджет». Вот и вся дипломатия. А МИД твой пусть не забивает голову. Скажи им, что единственная адекватная контрмера на рост чужих расходов — это найти себе жену попроще. Или верблюда. Они хотя бы логично мыслят.
В роскошном отеле на берегу Женевского озера собрались сливки европейской дипломатии, чтобы обсудить судьбы континентов, баланс сил и прочие глобальные штучки, которые принято обсуждать за столиками из красного дерева. В первый же вечер, после церемониальных улыбок и крепких, многословных, как устав ООН, рукопожатий, делегаты разошлись по своим номерам, дабы в тишине и комфорте обдумать завтрашние стратегические ходы.
Утром в конференц-зале царила гробовая тишина. Не потому, что все погрузились в глубокомысленное созерцание карты мира, а потому, что говорить было физически невозможно. Граф фон Штирлиц-младший, представитель одной уважаемой державы, пытался проглотить комок, именуемый в меню «швейцарским мюсли», и издавал звуки, похожие на попытку запустить трактор «Беларусь» в сорокаградусный мороз. Маркиза де Помпадур-Третья, дипломат из страны, славящейся кулинарией, с ужасом разглядывала чашку с жидкостью, которая имела цвет строительного раствора и запах то ли чая, то ли забытой в сыром подвале тряпки.
Первым нарушил молчание сэр Арчибальд Пим, ветеран переговоров, известный тем, что в 1993 году на дипломатическом приёме в Риге съел целиком вазу с оливками, приняв её за экзотическую закуску.
— Коллеги, — прохрипел он, отодвигая тарелку с чем-то, напоминавшим омлет, но с текстурой автомобильного коврика. — Я вынужден констатировать, что наш стратегический потенциал сегодня равен нулю. У меня в номере семнадцать градусов. Я спал в пальто и в шляпе. Шляпа, между прочим, — цилиндр 1927 года!
Это был сигнал. Зал взорвался не дискуссией о санкциях или безопасности, а хором бытовых стенаний.
— Wi-Fi! — взвыл молодой атташе из Прибалтики, тряся своим гаджетом, как шаман бубном. — Он здесь работает по принципу швейцарского нейтралитета! Он не за меня и не против меня, он просто НЕ РАБОТАЕТ!
— У меня из крана в ванной, — сообщила дама из Скандинавии, привыкшая к суровым условиям, но не к такому надругательству над здравым смыслом, — сначала десять минут течёт коричневая вода, потом пять минут — с запахом тухлых яиц, и только потом, если повезёт, можно умыться. Я чувствую себя не дипломатом, а участником полевых геологических изысканий!
Заседание, назначенное на девять утра, так и не началось.
Вот, граждане, жизнь. Человек всю жизнь кричит: «Быстрее! Выше! Сильнее!». Он мчится на грани срыва, на грани сцепления с реальностью, он, простите, ебёт асфальт на таких скоростях, где один неверный взгляд в зеркало — и ты уже не водитель, а экспонат. Гонщик. Пилот. Безумец в шлеме. Его девиз — адреналин, его молитва — рев мотора, его философия — обогнать саму смерть на вираже.
И что же мы видим? Вдруг этот самый человек, этот сгусток нервов и скорости, останавливается. Вытирает пот. Садится за компьютер. И начинает говорить тихим, убаюкивающим голосом, как педиатр на осмотре: «Ничего не бойся… я с тобой…».
Вот это поворот, товарищи! Вчера он выбирал между «софт» и «суперсофт» для пятого поворота в Монце, а сегодня помогает тёте Люде из Мытищ выбрать между «Логаном» 2012 года с подозрительным гулом и «Фокусом» 2010-го, у которого «хозяин был один, бабушка, ездила в церковь только по воскресеньям». Вчера его экспертиза оценивала аэродинамику антикрыла, а сегодня — количество царапин на бампере по трём размытым фотографиям.
И ведь говорит же! Со знанием дела. С уважением к человеку, который принимает решение. А какой, спрашивается, человек принимает решение, когда смотрит на пятую за неделю машину и уже боится, что его, как последнего лоха, вот-вот обманут? Он не человека уважает, он панический ужас перед «авто с рук» уважает! Он не технологию предлагает, он — цифровое успокоительное.
Получается картина: лихой парень, который пел о том, чтобы ничего не бояться, пока летишь в тартарары, теперь стоит на краю этой самой пропасти — рынка б/у авто — и, как заправский психолог, шепчет: «Спокойно, дыши. Вот видишь этот седан? У него только три хозяина, один из них — юрист. Это же почти гарантия».
Гениально. Сначала он тебя на край бездны выводит своей лихой песней, а потом, когда ты уже на краю стоишь и в бездну смотришь — а в бездне той «Хёндай Солярис» с непонятной историей — он тебя за руку берёт и говорит: «Не бойся. Я с тобой. Но смотри, тормозные колодки, вроде, менялись… хотя хз, конечно».
Вот и вся эволюция. От «Ничего не бойся, я с тобой» на гоночном треке — до «Ничего не бойся, я с тобой» на сайте объявлений.
Вот, граждане, наука дошла до того, что инструкцию по удержанию кота пишут. Серьёзно. «Главный секрет — правильная поддержка». Чтобы спина и лапы, понимаете, имели опору. Не висели. А то, видите ли, животное чувствует себя неспокойно. И небезопасно. И поэтому вырывается.
Человек! Ты когда в последний раз чувствовал себя спокойно и в безопасности? А? С полной опорой для спины и лап? Вот именно. А кот — чувствует. Ему, видите ли, подавай опору. А ты, человек, ходишь — опоры нигде. На работе начальник — опора? Да он тебя в воздухе держит! В жизни обстоятельства — опора? Да они у тебя под ногами шатаются, как палуба в шторм. В лифте сосед — опора? Да он на твою ногу наступил и не извинился.
И вот этот человек, с жизнью, которая у него в воздухе висит, без всякой поддержки, — он берёт кота. И начинает ему, коту, эту самую поддержку обеспечивать. По науке. Заботливо. Под спину ладонь, задние лапы на предплечье. И кот, сволочь, сидит. И даже мурлычет. И человек торжествует! Он победил природу! Он обманул инстинкты! Он нашёл, блядь, точку опоры в этом шатком мире — и это точка под кошачьим задом!
И он зовёт всех: «Бегом проверять!». Чтобы все граждане, все товарищи, бросили свои шаткие дела, отпустили свои висящие в воздухе проблемы и побежали проверять. Проверять единственную незыблемую истину: что если коту под зад подставить руку, то он не дёрнется.
И они бегут. С надеждой. С верой в науку. В чёткую, ясную инструкцию в этом мире сплошных неясностей. И в этот самый момент, ровно в момент всеобщего озарения и надежды, кот — спрыгивает. Молча. И уходит. По своим кошачьим делам. Которые у него, в отличие от наших, всегда имеют твёрдую опору на земле и полное отсутствие дураков с инструкциями.
И остаётся человек. С правильно сложенными для поддержки руками. И с пустотой внутри них. Которая, граждане, и есть наша самая правильная, самая научно обоснованная опора. На которую можно рассчитывать всегда.
Вот, граждане, жизнь. Сидит человек, думает. Думает о великом. О том, как поднять отечественного производителя. Как дать ему окрепнуть, расправить плечи. Чтобы не давила его, понимаете, мировая конкуренция, этот ваш глобализм. Чтобы наш, родной, пусть и в три раза дороже, и в пять раз хуже, но свой, стоял на полке гордо. И не просто стоял, а чтобы его покупали. А как заставить покупать? А очень просто. Надо сделать так, чтобы другого выбора не было.
Вот приходит идея. Гениальная. Берём товар зарубежный, дешёвый и работающий, и накидываем на него налог. Не какой-нибудь, а солидный, государственный, двадцать два процента. Чтобы дух захватило у того, кто посмеет подумать о чём-то иноземном. Чтобы он, понимаете, почувствовал всю тяжесть заботы о нём. Государство же не просто так деньги берёт. Оно защищает. От дешевизны. От доступности. От соблазна купить работающую вещь.
И вот уже видится картина: лежит на прилавке наш, отечественный, условный, «супер-зарядник-навсегда». Рядом — китайский, который в соседнем государстве стоит копейки. Но у нас-то на него уже накинули эти двадцать два процента заботы. И ещё пошлину за беспокойство. И ещё сбор за сам факт его существования. И вот они, уже почти ровесники по цене, лежат. Наш — гордый, непонятный, с одной рабочей стороной и искрами из розетки. Китайский — тихий, стыдливый, но заряжает.
И человек, ради которого всё и затевалось, стоит перед этим выбором. И думает. И понимает, что национальная идея — она, конечно, прекрасна. Но телефон-то сел. И покупает, естественно, китайский. Потому что даже с налогом на мышление, он всё равно дешевле и работает.
И вот тут, товарищи, главный вопрос возникает. А кого мы, собственно, защитили? Производителя? Так он, глядя на это, не стараться начинает, а цену ещё выше поднимает — раз конкуренции всё равно нет, все равно все покупают китайское, но дорогое. Гражданина? Так он теперь за ту же хрень платит на четверть больше. Кого?
А защитили мы, граждане, саму идею. Идею правильного выбора. Когда выбирать, в сущности, не из чего. Это и есть высшая форма заботы. Когда тебя так любят, что вообще отменяют твою головную боль. Вместе с головой. Гильотиной, как говорится, по шее. Зато — по-нашему.
Сижу я как-то на кухне, жена борщ мешает, а по телеку прапорщик Семёныч нашего полка рассказывает, как он в Италии на учениях был. Ну, я слушаю краем уха.
— И вот, — говорит прапорщик, — подхожу я к стойке с подарками для участников. А там, блин, Клаудия Шиффер стоит, сувениры раздаёт. Говорю ей: «Мне, пожалуйста, тот эксклюзивный смартфон в золотом корпусе, с бриллиантовым логотипом». А она мне так, брезгливо: «Для вашей делегации — только магнитики на холодильник. Санкции».
Я аж поперхнулся. Жена спрашивает: «Чё ты?»
— Да Семёныч, — говорю, — обидели нашего человека! Не дали халявную трубу!
Жена ложкой об кастрюлю — бдыщь! — «Какой ещё смартфон? У тебя, мудила, последнюю зарплату на три минуты задержали, ты уже в МИД звонил, орал про ущемление прав? А тут — смартфон! Да я тебе этим магнитиком по лбу въебу, будешь знать, как за халявой в санкционные страны соваться!»
А по телевизору уже Захарова выступает, серьёзная такая: «Это беспрецедентная дискриминация! Нарушение олимпийского духа! Мы требуем равного доступа к дорогим бесплатным подаркам!»
Сижу, думаю. Абсурд, блять. Страну полмира не пускает, экономику душат, а мы ноем, что нам флагманский айфон не подарили. Это ж надо такую дипломатическую концепцию продумать — осаждённая крепость, но с обязательным бесплатным сыром в мышеловке.
Вдруг звонок в дверь. Открываю — стоит верблюд. На шее табличка: «Подарок от дружественного МИДа за проявленную стойкость». И в зубах держит не смартфон, а тот самый итальянский магнит на холодильник. С изображением Колизея. И подпись: «Хули смотришь? Хочешь олимпийский дух — на, понюхай. Он у меня между горбами два года хранился».
Жена посмотрела на верблюда, на магнит, потом на меня. Вздохнула:
— Ну что, идиот, поздравляю. Твоё дипломатическое хамство теперь и в натуральном виде пахнет. Кормить будем вдвоём — ты его, а я тебя. И чтоб без скандалов.
В славном городе Глупове, истосковавшемся по мудрому правлению, случилась диковина невиданная. Градоначальник Ферапонт Сидорович Объегорищев, муж государственной мысли, известный тем, что ввёл налог на тень от казённых зданий, а позже — сбор с тех, кто сею тенью бесплатно пользовался, внезапно воспылал реформаторским зудом. Зуд сей, по обыкновению, выразился в прожекте столь грандиозном, что подмастерья канцелярии, переписывая оный, сгибались под тяжестью чернильниц.
Прожект сей, озаглавленный «О всеобщем осчастливлении через повсеместное учреждение кредитных ассигнаций для приобретения счастья в рассрочку», предполагал выдать каждому глуповцу, от млада до стара, сумму, достаточную для немедленного благоденствия. «Возьмёт мужик кредит — купит сапоги, — разъяснял градоначальник секретарю, — а сапоги на него работать станут, и выплатит он всё в срок, да ещё и на кафтан останется!»
Однако едва чернила на прожекте просохли, как в голову Ферапонта Сидоровича, словно тать ночной, закралась крамольная мысль. А мысль сия, ежели передать её языком канцелярским, суть такова: «А ну как я, будучи начальником просвещённым и к прогрессу ревностным, возьму да и накредитуюсь сверх меры? Не устоит, подлец, душа моя перед соблазном всеобщего осчастливления! Захочу я осчастливить не только Глупов, но и уезд соседний, да и губернию в придачу! А потом придут ко мне с расписками да с процентами…»
И затрепетала душа градоначальника. И повелел он созвать экстренное заседание… самого с собой. Долго заседали они в кабинете, Ферапонт Сидорович-градоначальник и Ферапонт Сидорович-обыватель, и пришли к решению единогласному. Была учреждена, в порядке личной инициативы, «Канцелярия Высочайшего Самозапрета на Прожектёрские Кредиты». Градоначальник собственноручно написал на себя донос в сию канцелярию, обвинив себя в слабости воли, склонности к государственному расточительству и чрезмерной любви к осчастливлению подданных. Канцелярия, рассмотрев дело, вынесла суровый вердикт: запретить Ферапонту Сидоровичу брать какие-либо прожекты в кредит у будущих поколений глуповцев.
В одном городе, прославившемся мудростью своего градоначальника, озаботились вопросом ограждения юношества от тлетворного влияния. Ибо юноши, по природе своей склонные к буйству и неразумию, норовили приобщиться к пороку, именуемому табакокурением и винопитием. Долго думали отцы города, лбы о столы расшибли и надумали реформу: дабы отсечь пагубу, ввести систему цифрового удостоверения личности, коей надлежало подтверждать возраст на кассах самообслуживания. «Пусть, — изрек градоначальник, — машина с умным лицом сверяет, ибо машине не соврешь, ей не поднесешь пирог с ливером, и взятки с нее гладки».
Возликовали обыватели, узрев в сем деянии торжество прогресса. Однако юношество, будучи народом изобретательным и не терпящим над собой начальства, даже машинного, нашло лазейку. Обнаружили они, что ежели не можешь стать взрослым по плоти и годам, то можно стать им по цифре. И пошли по задворкам цифрового ведомства торги: продавался и покупался «взрослый» аккаунт с лицом, именем и, что главное, с казенной печатью совершеннолетия в мессенджере. Купил такой аккаунт отрок — и вот он уже не отрок, а полноправный гражданин с QR-кодом, отпирающим путь к сигаретам и портеру.
Увидели сие блюстители нравов и пришли в великое смущение. Докладывают градоначальнику: «Ваше превосходительство! Реформа дала осечку. Школьники ныне не запретное покупают, а личности взрослые в телефоне!» Подумал градоначальник, почесал в затылке, где обыкновенно пребывала государственная мысль, и изрек: «Чудно и дивно устроен прогресс! Мы думали — они пиво пить будут, а они, оказывается, личности скупают. Не вред искореняют, а рынок цифровых душ учреждают. Сие уже не порок, а, можно сказать, коммерческая жилка и предпринимательский дух. А посему — не препятствовать, а обложить налогом! И пусть в казну идет процент с каждой проданной в мессенджере зрелости. Ибо ежели нельзя предотвратить глупость, то надлежит ее сделать доходной статьей».
И воцарилось в городе согласие. Юноши кайфовали, торговцы личностями богатели, а казна пополнялась. И лишь машины на кассах, тупо мигая зеленым светом, подтверждали подлинность купленных совершеннолетий, нимало не сомневаясь, ибо, как и было сказано, машине не соврешь.
Позвонил мне как-то приятель, завсегдатай курилок высоких ассамблей, весь на нервах.
— Представляешь, — шипит он в трубку, — поручение поступило: организовать встречу в Женеве. Для прорыва. По территориальным вопросам. Я, понимаешь, сразу к архивам, к протоколам. Изучаю, какой зал удобнее, как столы расставить — круглые или квадратные, меню для обеденного перерыва, фуршет. Фуршет, Аркадий, это целая наука! Канапе с икрой или без? Сёмга слабосолёная или копчёная? Водка ледяная или коньяк комнатной температуры? Сувенирные часы с гербом какой толщины, чтобы в портфель поместились? Работа кипит!
Слушаю я этот дипломатический винегрет и спрашиваю:
— А с кем, собственно, встреча-то? Кого за этим столом, между канапе и коньяком, усаживать планируешь?
Наступает пауза. Длинная-предлинная. Слышно, как он на том конце трясущейся рукой прикуривает сигарету.
— Блин, — говорит он осипшим шёпотом. — А вторую сторону... я, честно говоря, забыл спросить. Ну, там же, наверное, тоже команда какая-то сидит, поручения получает... Может, они сами позвонят? Надо же им тоже прорыв делать, не одним нам.
Вот так и живём. Одна команда фуршет сервирует, другая — новые карты рисует. А прорыв, он, понимаешь ли, где-то посередине. Только вот прохода к нему, этому прорыву, что-то не видно. Закрыт, сука, на ремонт. На неопределённый срок.
В альпийской долине, где воздух прозрачен, как совесть новичка, а склоны белы, как страницы недописанного романа, случилась история, достойная пера ироничного летописца. Власти, эти вечные редакторы человеческих поступков, вынесли на поляну общественного мнения жирную красную резолюцию: «ЛАВИННО ОПАСНО. КАТАНИЕ ЗАПРЕЩЕНО». Подпись, печать, точка. Логика железная, как кошки на ботинках спасателя.
Но есть в человеке, особенно в том, что уже обул пластиковые лапти к склонам, неистребимый дух соавторства. Читает он этот приговор и думает: «А что, собственно, они понимают в сюжете? Сидят в своих тёплых канцеляриях, строчат циркуляры. А тут — чистый лист, свежий пороша, возможность написать свой собственный, стремительный абзац! Авось, — думает он, это главное наречие в языке авантюристов, — пронесёт. Может, лавина — это метафора? Или гипербола?»
И вот трое таких литераторов от горных лыж, пренебрёгши официальным черновиком, вышли на склон, чтобы вписать в него свою строчку. Короткую. Очень короткую. Закончилась она многоточием из снежной пыли, которое позже, с грехом пополам, расшифровали спасатели.
Мораль, как неизбежное послесловие к любой глупости, проста: если жизнь вывешивает табличку «ЛАВИННО ОПАСНО», не стоит лезть туда со своим чернильным прибором. Ибо природа, в отличие от нашего брата-писателя, не терпит правок и не признаёт авторских знаков, кроме одного — точки. Жирной, белой и беспощадной.
Вот, граждане, наблюдаю я за нашей жизнью. Человек – существо принципиальное. Весь из себя принцип, как скала. Стоит на своём: «Суверенитет! Независимость! Самобытность!» Весь горит, как факел на Майдане. И вроде бы всё ясно: где он, а где внешнее управление. Как говорится, два сапога – пара, но из разных пар, и один всё время ногой в живот толкает.
И вот этот самый человек, наш принципиальный товарищ, эксперт, так сказать, по суверенитету и прочей независимости, выступает. С умным видом. И говорит: «А что, собственно? Внешнее управление – это не самый худший вариант».
Я слушаю и думаю: гениально. Просто гениальная мысль. Всю жизнь бороться с ветряными мельницами, а потом вдруг предложить ветряной мельнице: «Знаешь что, милая? Давай-ка ты мной покрути. Аккуратненько. Я, может, даже заскриплю для антуража».
Вопрос, конечно, возникает. А что это за управление такое, которое не самое худшее? По сравнению с чем? С тем, что ты сам собой управляешь? Так это, извините, уже не управление, а бардак получается. Самый что ни на есть внутренний.
И понимаешь всю глубину замысла. Это ж надо было так над собой поработать, так внутренне эволюционировать, чтобы прийти к простой, как мычание, истине: лучше уж пусть кто-то со стороны, по уму, покомандует. А то мы тут сами, знаете ли… сами.
И стоит этот мыслитель, и не краснеет. Потому что это не предательство идеи. Это, граждане, новая идея! Старая сломалась, новая – вот она, родимая. Внешняя. Как запасное колесо. Только ставишь его не вместо спущенного, а вместо руля. И едешь. Куда повернут.
Абсурд? Ещё какой. Но в этом и есть наша жизнь. Когда внутренний голос устаёт орать про независимость и вдруг предлагает: «А давай я замолчу, а ты позови кого-нибудь построже. Со стороны». И человек соглашается. Потому что жить-то надо. Под управлением. Лишь бы не самым худшим.
Дорогой читатель! Если ты, припав к экрану своего умного устройства, жаждешь познать, отчего же взмыли в поднебесье, подобно ракете «Протон-М», цены на оперативную память, то приготовься к погружению в бездну. Мы, интеллигентные люди, не можем удовлетвориться вульгарным «спрос рождает предложение». Нет! Нам требуется фундаментальное, онтологическое, если угодно, осмысление феномена.
Итак, приступим. Чтобы постичь, почему любой, даже самый робкий, всплеск спроса бьёт по ценам на ОЗУ с силой кувалды, изготовленной на уральском заводе тяжёлого машиностроения, необходимо заглянуть в саму суть. Не просто в экономику, а в душу, в сокровенные недра DRAM-фабрики! Рынок сей, если отбросить шелуху политкорректности, есть чистейшей воды олигополия. Основной объём сего драгоценного товара производят несколько компаний, чьи имена я, дабы не нарушать коммерческую тайну, назову так: «Одни», «Другие» и «Те, третьи».
И вот, когда спрос, этот ненасытный зверь, поднимает голову, эти уважаемые производители, будучи людьми рациональными и не лишёнными эстетического чувства, наблюдают за кривой. А кривая, понимаешь ли, изгибается. И это изгибание, этот пируэт на графике, и есть та самая глубинная, философская, я бы сказал, причина, по которой в рознице цена совершает кульбит, достойный цирка «Дю Солей».
Таким образом, резюмируя наш скромный анализ, мы приходим к выводу, который, будучи высеченным на граните, не утратит актуальности. Оперативная память дорожает потому, что её цена становится выше. Всё остальное — от лукавого и не имеет отношения к высокой материи рынка. Спасибо за внимание. А теперь, извините, у меня закончилась оперативка для дальнейших размышлений.
Сидел как-то литератор Аркадий Сапожников, ковырялся в высокой литературе, искал, так сказать, вечные темы. Но вечные темы нынче не в цене. Редактор с порога заявил: «Сапожников! Нам про зумеров! Тыщу знаков! Чтобы хайпово, трендово и с перчинкой! Где они, эти ваши зумеры?»
Задумался Аркадий. Зумеры… Слово-то какое, зубное что ли. Полез, значит, в интернет, в это самое гигантское помойное ведро человеческой мысли. Читает. Глазам не верит. Один пишет: «Лев Толстой – это, типа, блогер-неудачник, «Войну и мир» в тикток не уместил». Другой вопрошает: «А Пушкин – это который написал «Гадкий я»?» Третий философски изрекает: «Книги – это офлайн-версия ленты. Устарело».
Сидит Сапожников, чешет репу. И осеняет его! Да это же не помойка! Это – золотоносная жила! Это – карьер по добыче инфоповодов! Не нужно изучать поколение, ходить по улицам, говорить с людьми. Достаточно выловить одну такую жемчужину глупости, вырванную из контекста, приписать её условному «Васе Пупкину, 19 лет», и – вуаля! Готов заголовок: «МОЛОДЁЖЬ ОТВЕРГАЕТ КЛАССИКУ!» или «ЗУМЕРЫ ПРИЗЫВАЮТ ЗАПРЕТИТЬ БУМАЖНЫЕ КНИГИ!».
Вдохновился Аркадий, зарядил кофе, сел творить. Набрал в поиске: «зумеры ненавидят». Выскочило: «зумеры ненавидят, когда суп остывает». Гениально! Час работы – и статья готова: «ГАСТРОНОМИЧЕСКИЙ РАСКОЛ: ПОКОЛЕНИЕ Z ОБЪЯВИЛО ВОЙНУ ТЁПЛЫМ ПЕРВЫМ БЛЮДАМ. Эксперты связывают это с клиповым мышлением и страхом перед взрослением. В студии у нас гость – су-шеф, который скажет, холодный борщ это моветон или новый тренд».
Отправил статью редактору. Тот прочёл, прослезился от умиления и дал команду: «Срочно в номер! И готовь продолжение! Я тут нашёл, что какой-то парень в телеге написал, будто ходить пешком – это для лузеров. Будем делать материал: «ЗУМЕРЫ ОТКАЗЫВАЮТСЯ ОТ НОГ. Транспорт как новый культ».
Сидит теперь Сапожников, смотрит на экран, где мелькают всё новые идиотские цитаты, и думает о вечном.
Президент одной не самой маленькой, но и не самой спокойной республики, человек с лицом, привыкшим к суровым новостям, вышел к журналистам. Лицо его выражало сосредоточенную усталость человека, только что совершившего титанический умственный труд. Он откашлялся, поправил галстук, которого на нём не было, и начал доклад.
«Уважаемые сограждане и международное сообщество, — начал он, и в голосе его зазвучали стальные нотки переговорщика, прошедшего через горнило дипломатических баталий. — Я хочу проинформировать вас об итогах крайне сложного и насыщенного раунда переговоров с нашим восточным соседом».
В зале воцарилась напряжённая тишина. Фотографы замерли. Диктофоны, словно крохотные, жадные до сенсаций уши, вытянулись вперёд.
«В результате напряжённой дискуссии, — продолжал президент, сверля взглядом пространство над головами репортёров, — нам удалось достичь принципиально важного, я бы сказал, прорывного результата. Мы твёрдо и недвусмысленно зафиксировали полное и абсолютное отсутствие каких бы то ни было точек соприкосновения. Более того, мы углубили это отсутствие. Расширили его. Придали ему чёткие, очерченные контуры».
Один из журналистов, старый волк пера, не выдержал и прошептал коллеге: «Слушай, а разве эти переговоры вообще не были отменены ещё в прошлый вторник?»
«Тсс! — отмахнулся коллега. — Не мешай мастеру. Он творит».
А мастер тем временем набирал обороты: «Мы не пошли на поводу у иллюзий и не позволили затуманить нашу позицию мифическими "общими интересами". Вместо этого мы выстроили прочный, непроницаемый заслон из взаимного непонимания. Это — наша новая реальность. И мы научились в ней существовать с гордо поднятой головой. Мы не просто констатировали вакуум, мы его легитимизировали, снабдили протоколом разногласий и пообещали рассмотреть возможность его денонсации в неопределённом будущем, при условии изменения фундаментальных подходов к его наполнению несуществующим содержанием».
Он сделал паузу, давая осознать масштаб достигнутого.
«Таким образом, — подвёл он итог, и на его лице впервые мелькнуло подобие улыбки, — переговорный процесс, не начавшись, успешно завершён. Все цели, которые мы перед собой не ставили, — достигнуты. Все планы, которые мы не строили, — выполнены. А теперь, если позволите, я пойду. Меня ждёт крайне важная работа по анализу результатов».
В британском министерстве внутренних дел, том самом, что пахнет старым паркетом, лордской спесью и коньяком «Хенесси», случился переполох, достойный пера Диккенса. Обнаружили, что некий господин, американский меценат от народного образования для юных леди, на протяжении лет этак пятнадцати регулярно пользовался услугами аэропорта «Станстед». К нему, значит, летало воздушное судно, метко прозванное в узких, но, как выяснилось, очень весёлых кругах «Лоллитой-Экспресс». И летало, надо понимать, не в балласте, а с полной, так сказать, комплектацией пассажирских мест.
И вот теперь, когда сам воздушный корабль упокоился на дне океана совести, а шкипер его — в более надёжном месте, чем любой аэропорт, британские сыщики, потомки Шерлока Холмса, вооружились лупами и принялись «изучать данные». Изучают с тем сосредоточенным, научным видом, с каким энтомолог рассматривает под микроскопом бабочку, пойманную его прадедом. Сличают даты, сверяют номера рейсов, морщат благородные лбы: «Ага, 12 июля 2005 года… Хм-м… Интереснейший полёт! А кто, спрашивается, был в салоне бизнес-класса? Не иначе как группа юных скаутов, летевшая на международный слёт добродетели?»
Создаётся впечатление, будто они не скандал мирового масштаба расследуют, а ищут потерянную багажную квитанцию на чемодан, сданный в камеру хранения ещё при королеве Виктории. «Мы тщательно анализируем, — говорят, — устанавливаем все обстоятельства». Обстоятельства, боже мой! Да любой диспетчер «Станстеда», если, конечно, он не слепой и не святой, мог бы дать показания, просто подняв глаза от чашки чая: «Обстоятельства? Летит «Боинг», он же «Лоллита». В иллюминаторах — детские личики. А на трапе стоит сам мистер Эпштейн и, словно директор образцового пансиона, пересчитывает воспитанниц по головам. Вот, собственно, и все обстоятельства. Багаж, сдаётся, был только ручной. И очень живой».
Но нет, процесс пошёл. Изучают. Анализируют. Составляют докладные записки на бумаге с водяными знаками. И, я уверен, в конце концов, представят общественности исчерпывающий отчёт, в котором будет всё: графики, схемы, статистика по тоннажу и потреблению авиакеросина. Не будет только одного маленького нюанса — ответа на вопрос, куда с.
Сидит мужик дома, смотрит новости. Дикторша, красивая такая, с лицом Клаудии Шиффер, если бы Клаудия Шиффер работала на «Москва FM» за три копейки, вещает:
— Во Внуково задержана гражданка Азербайджана. Пыталась провезти в чемодане пять колец. На восемнадцать с хвостиком миллионов. Возбуждено дело о контрабанде. Ей светит до пяти лет. Или штраф — до миллиона.
Мужик смотрит на свою жену, которая как раз на кухне моет кастрюлю, в которой он вчера пытался приготовить гречку с тушёнкой. И говорит:
— Ну ты представляешь, Людок? Пять лет тюрьмы! За что? За то, что не захотела пошлину заплатить! Ну, там, ну, пусть даже два миллиона пошлина. Но она же кольца на восемнадцать с половиной миллионов купила! Ну, заплатила бы два, осталось бы шестнадцать с половиной! Живи не тужи! А так — или все кольца отберут, да ещё и в тюрьму. Логика где?
Жена вытирает руки, смотрит на него, как прапорщик на солдата, который забыл, с какой ноги шаг начинается. И говорит:
— Ты, Валера, дурак. Совсем экономику не понимаешь. Она не два миллиона сэкономить хотела.
— А что? — тупит мужик.
— Она пять колец провозила. Понял? Пять. А не одно. Значит, у неё, скорее всего, четыре подруги. Или сёстры. Или ещё кто. И каждая скинулась. И каждая хотела своё колечко. И каждая думала: «А пошлину-то мы на всех разобьём! Получится по четыреста тысяч с носа!». А эта, самая умная, которая везла, посчитала: «А чё я, дура, за всех платить? Провезу в носке, в самом что ни на есть интимном месте. Сэкономлю для всех два миллиона! Все будут довольны! Я — герой!».
Мужик молчит, переваривает. Жена продолжает, закуривая:
— А теперь представь: сидят они все пятеро, эти азербайджанские красавицы, в Баку. Пьют чай с пахлавой. Ждут свою подругу-героиню с кольцами. И тут приходит сообщение: «Девочки, всё пропало. Меня взяли во Внуково. Кольца конфисковали. Мне светит пять лет. Скидывайтесь на штраф — миллион. Это по двести тысяч с каждой. Срочно».
Мужик зажмурился.
— И что? — спрашивает.
— А ничего. Теперь они будут скидываться не на кольца, а на её штраф. Чтобы она не села. Потому что если она сядет...
В некотором государстве, не в нашем, слава богу, а в соседнем, случилась презанимательнейшая история с деньгами, которые, по обыкновению, называют валютой. Валюта сия, именуемая лирой, издревле отличалась характером строптивым и к доллару, сему всемирному мерилу благополучия, питала чувства самые противоречивые: то приближалась к нему с подобострастием, то отдалялась с гордыней. Но вот пришли новые времена и новые градоначальники финансовые, кои вознамерились доказать всему миру, что и лира может достичь невиданных высот, или, точнее сказать, спуститься на невиданные глубины.
И началось соревнование, достойное древних олимпиад, только не в беге или метании диска, а в искусстве обесценивания. И как атлет, стремящийся побить свой же рекорд, лира с каждым годом, с каждым месяцем, а под конец и с каждым днём пускалась во все тяжкие, дабы отдалиться от доллара на дистанцию всё более почтенную. Сначала отдалилась на десять процентов — народ ахнул. Потом на пятьдесят — чиновники, потупив взор, заговорили о «временных трудностях». Когда же дистанция перевалила за девяносто семь процентов, в столице той наступило ликование особого рода.
Градоначальник, человек тучный и краснощёкий, созвал народ на площадь и, откашлявшись, возгласил:
— Братья! Сограждане! Мы сделали это! Мы побили все мыслимые и немыслимые антирекорды! Наша валюта обесценилась так основательно, так филигранно, что иным валютам и за сто лет не достичь подобной степени свободы от стоимости! Мы обогнали сами себя! Мы впереди планеты всей на сем благородном поприще!
Народ стоял в молчании, переминаясь с ноги на ногу и ощупывая в карманах бумажки, которые ещё утром имели вид денег, а к полудню более походили на промокашки. Один старичок, помнивший ещё времена, когда за лиру можно было купить барана, негромко спросил у стоящего рядом генерала от экономики:
— Ваше превосходительство, а к чему, собственно, сие соревнование? Кто ж побеждает-то, когда мы сами с собой боремся?
Генерал, человек учёный, посмотрел на старика поверх очков и изрёк с важностью:
— Побеждает, любезный, историческая необходимость. И прогресс. Мы прогрессируем в отрицании стоимости с такой скоростью, что скоро достигнем абсолютного нуля, то есть идеала. Тогда одна лира будет ровно в **сорок два** раза ближе к истинному ничтожеству, чем.
