Сидим мы с женой на кухне, пьём чай. Она мне, как всегда, про энергосберегающие лампочки и раздельный сбор мусора. Говорит: «Вот ты всё одноразовое покупаешь! Стаканчики, тарелки… Планета гибнет! Надо многоразовое!»
Я ей: «Дорогая, ты в курсе, что сейчас в тренде не одноразовое, а многоразовое оружие? Вот, читаю новости. Наши дроны-камикадзе «Герань», которые должны один раз хуяк — и в рай, теперь получили новую функцию. Их, блядь, переделали в носители для других дронов».
Жена хлопает глазами: «И что это значит?»
«А это значит, — объясняю я, — что наш одноразовый смертник теперь, как твой любимый стаканчик из Икеи, должен послужить верой и правдой. Прилетел, сбросил квадрокоптер, тот полетел дальше бомбить, а «Герань» разворачивается и летит домой, на базу. Как голубь-почтальон, только с боевой нагрузкой».
Жена задумалась, потом говорит: «А если он не захочет возвращаться? Устал, депрессия, сел на пенёк, водки выпил?»
«Ну, — говорю, — тогда к нему приставляют прапорщика. Тот стоит, курит и матерится: «Ну что, блядь, опять одноразовый? Я тебя, сука, научу многоразовому! Видишь вон ту Клаудию Шиффер на плакате? Лети к ней, мать твою, а потом обратно! И чтобы без царапин!»
И вот представь: летит эта «Герань» по небу, грустная такая. Встречает верблюда. Верблюд спрашивает: «Ты куда?» А дрон ему: «Да вот, задание многоразовое получил. Непонятное. То ли бомбить, то ли сиськи Клавы Шиффер охранять. А вообще, брат, я устал. Я ж для одного удара создан, а меня, как посудомойку, на второй круг гоняют».
Верблюд плюёт и говорит: «Да похуй. Главное — не стать как я. Меня тоже для одного дела создали: через пустыню ходить. А теперь я в московском зоопарке учу детей, что такое горб. И знаешь, что самое обидное? Иногда смотрю на этих детей и думаю: вот этот — будущий прапорщик. И он тоже кого-нибудь будет учить многоразовости».
Жена посмотрела на меня, на свой многоразовый стакан, вздохнула и говорит: «Ладно. Давай завтра купим одноразовые. А то жизнь и так слишком многоразовая получается».
Вот, граждане, человек написал книгу. Автобиографию. Это же вам не анекдот про Вовочку, это — частичка души. Терапия, понимаете? Долг памяти. Весь жизненный путь, вся боль, вся радость — на бумагу. Труд. Чувствуешь себя почти что Толстым, только без бороды, но с такой же тяжестью бытия в одной руке и пачкой свежеотпечатанных экземпляров — в другой.
И стоишь ты с этой пачкой, вся душа распахнута, как окно в мае, и думаешь: сейчас, сейчас начнется. Придут единомышленники. Завяжутся беседы о вечном. О смысле. О том, как мы жили, товарищи...
А жизнь, она, зараза, всегда вносит свои коррективы. Ты — о высоком. Ты — о душе. Аудитория — о главном. О халяве.
Объявляешь: «Первым пяти не москвичам — книгу в подарок!». И всё. Точка. Финиш. Всё остальное — тишина. Твоя «частичка души» моментально превращается в условный пакет гречки по акции. «А доставка бесплатная?», «А я из Подольска, я не москвич?», «А если я из Москвы, но очень хочу бесплатно, могу я назваться, например, Иваном из Иваново?».
И сидишь ты потом с блинами, которые намеревался есть в душевной компании, и понимаешь всю глубину философии. Жизнь — это когда ты выкладываешь на стол своё сердце, а народ приходит проверить, не раздают ли к нему ещё и сметану. Бесплатно.
Вот, граждане, жизнь. Сидишь ты такой в своей крепости. Думаешь о высоком. О смысле бытия. О том, куда катится мир. А мир, понимаешь, не ждёт. Он стучится. И не просто стучится — он присылает тебе уведомление. «Открывайте, — пишут, — вам приехал кэшбэк! До пятидесяти процентов! На чизбургер, на картошку, на всю эту… углеводную радость». И главное — не нужно никуда идти. Сиди и жди, пока тебе привезут смысл жизни в картонной коробке. Со скидкой.
Человек, он же слаб. Он читает: «заказывайте всё, что захочется». И у него в голове щёлкает. А чего, собственно, я хочу? Оказывается, я хочу наггетсов. И картошки фри. И чтобы за это мне ещё и денег назад дали. Гениально! Ты не просто удовлетворяешь сиюминутную слабость — ты совершаешь выгодное финансовое вложение в свой живот. Ты — стратег. Ты — победитель.
И вот ты, уже почти мудрец, сидишь и ждёшь. Ждёшь этого звонка, этого стука в дверь. Ждёшь, когда материализуется твоя выгода, твой кэшбэк, твоё «халявное» счастье за баллы. Жизнь, кажется, налаживается. Всё просто: захотел — нажал — получил — съел — вернули проценты. Красота.
А потом… потом дверь открывается. И стоит там не ангел с райскими кущами, а курьер. С пакетом. И пахнет от этого пакета чем-то таким… таким знакомым, таким родным и таким беспощадно вредным. И в этот самый момент, товарищи, в голове у человека происходит странная вещь. Он смотрит на этот пакет, на эту воплощённую мечту о «всём, что захочется», и вдруг понимает. Понимает, что главное окно — это не то, в которое ты смотришь, ожидая доставку. Главное окно — то, что у тебя в голове и ниже желудка. Углеводное окно. И его, понимаешь ли, надо закрывать. Не открывать, а закрывать. Наглухо.
И ты, такой стратег и победитель, берёшь этот пакет. И вместо того, чтобы радостно его распаковать, ты… ты его мысленно отправляешь обратно. Ты закрываешь дверь. Перед курьером. Перед кэшбэком. Перед всей этой бурной, навязчивой, рекламной жизнью. Потому что прозрел. Потому что осознал: самая большая выгода — это не получить назад пятьдесят процентов от чека. Самая большая выгода — это не заказывать этот чёртов чек вообще.
Сидит как-то прапорщик Семёныч дома, смотрит новости. Жена на кухне картошку чистит. Дикторша, красивая такая, как Клаудия Шиффер, вещает с умным видом:
— В Ингушетии задержали школьницу по подозрению в краже трёх тысяч двухсот долларов.
Жена из кухни:
— Семён, ты слышал? Три тысячи баксов! Целый чемодан, наверное! Всю жизнь на эту сумму пахать надо!
Прапорщик хмыкает, вертя в руках пульт:
— Чемодан? Да хер там плавал. Это ж, если по-честному, три штуки зелёных. Ну, две пачки потрёпанных да одна с мелочью. В карман джинсовый влезут, если не жопой думать.
— Как это в карман? — не унимается жена. — Там же, говорят, крупная кража! Уголовное дело!
— Крупная, — соглашается прапорщик, закуривая. — Очень крупная. По нашим меркам — верблюда купить можно. По ихним — старую «Тойоту» на запчасти. А по меркам того, у кого эти доллары были… Ну, блин, я вчера у тебя из сумки три тысячи рублей взял на водку. Ты что, уголовку завела?
На кухне воцарилась тишина. Потом раздался звук падающей кастрюли.
— Сёма… А где мои три тысячи?
Прапорщик медленно поднялся с дивана, посмотрел на экран, где дикторша всё ещё говорила про бдительность, потом на кухонную дверь.
— Знаешь, дорогая, — сказал он задумчиво. — Я, кажется, понял, где сейчас находится та школьница. И почему она молчит, как партизан.
Сидим мы с женой на кухне, пьём чай. Она смотрит в окно и говорит:
— Слышь, а чего это у соседей нового «Мерседеса» нет? В прошлую субботу Клаудия Шиффер, в смысле, Людмила, хвасталась, что муж премию получил. Должны были в воскресенье купить.
Я плечами пожимаю:
— Может, в кредите отказали. Или прапорщик Семёныч, который у них в семье главный, опять все деньги на восстановление исторического верблюда в зоопарке перевёл. У него идея фикс.
Тут в телевизоре новости включаются. Диктор такой бодрый:
— А сейчас смотрите эксклюзивные кадры! Наш Верховный Главнокомандующий лично тестирует новейшее оружие, переданное армии! — И показывают, как товарищ Ким Чен Ын за рулём здоровенной ракетной установки по площади катается. Улыбается, рукой машет, как на параде.
Жена чашку об стол ставит, глаза круглые.
— Ты глянь! — говорит. — А я-то думаю, куда наш-то сосед вчера с утра по-боевому смылся! Говорит: «Марина, я на воскресник, благоустройством заниматься». А сам, сука, на прокат новой «Катюши» записался! Вот где все мужики с района пропадают! Не в баню, а на полигон! И главное — очередь, наверное, на полгода вперёд, как на картинги. А нам, дурам, про верблюда рассказывают!
Я сижу, молчу. В голове стучит гениальная мысль. Беру телефон, звоню прапорщику Семёнычу.
— Семён, привет. Это насчёт верблюда… Ты не в курсе, а на этой штуке, — я киваю на телик, где уже показывают залп, — багажник есть? Ну, то есть не багажник, а отсек какой для груза? А то мы с супругой на дачу ехать собрались, картошку выкапывать. Ужос как много. На «Жигулях» не увезти.
Семёныч паузу выдерживает, потом хрипло так:
— Боезапас — двадцать «Градов». Места хватит на весь огород, блядь, района. Но тебе, Петрович, не светит. У меня путёвка уже на ноябрь. Буду мангалы на день артиллерии возить. А ты в общей очереди стой, между Клаудией Шиффер и тем мужиком, что с лопатой.
В городе Глупове, по причине умножения крамолы и вольнодумства, был учреждён Комитет по Усмирению Эфира и Воздушных Телеграфов. Председательствовал в оном некий Боярский, муж, известный своим умением вести беседу с пустотой и извлекать из оной существенные выгоды.
И были у него в подчинении два главных предмета попечения: Телеграмма, юркий инородный дух, и Вотсапп, дух упрямый и молчаливый, коего хозяин, некий Мета, был заклеймён как отъявленный смутьян и изгнан из пределов градоначальства.
И вот докладывает Боярский градоначальнику:
— Телеграмма, ваше превосходительство, хоть и не слушается в полной мере, но диалог ведёт! Из ста приказанных к изъятию пасквилей удаляет, положим, штук двадцать, а то и все двадцать пять! И письма наши читает, и даже отвечает порой знаками. Сей факт общения есть уже великая уступка и признак благонадёжности. Посему замедление его бега, думаю, можно и прекратить, ибо он сделал несколько шагов навстречу.
Градоначальник, попыхивая трубкой, вопрошает:
— А Вотсапп?
— А Вотсапп, — восклицает Боярский с праведным гневом, — сущая бестия! Ни единого письма не удостоил ответом! Ни одного шага! Молчит, как рыба об лёд, да ещё, подлец, и сообщения передаёт помимо нашего ведома! Вот уж воистину образец непокорства и неконтакта! Его бы замедлить, да он и так, поди, замедлен от собственного высокомерия!
Помолчав, градоначальник изрёк мудро:
— Понимаю. Значит, критерий благонадёжности не в том, чтобы слушаться, а в том, чтобы создавать видимость, будто можешь послушаться, но не сейчас. Первый, хоть и вредничает, но участвует в спектакле. Второй же спектакль наш игнорирует, выходя из театра, не досмотрев первого действия. Это нестерпимо. Первого мы будем тискать и уговаривать, ибо он играет с нами в игру. Второго же будем ставить в пример всем как пугало неконтакта, ибо он играть отказался наотрез. Так, Боярский?
— Так точно, ваше превосходительство! — обрадовался председатель. — Вы тонкостей дипломатии изволили постичь! Наказуем не того, кто не делает, а того, кто делает, но не так. Ибо тот, кто не делает вовсе, выводит нас из роли начальства, оставляя в роли пустого места, о коем и поговорить-то не с кем.
Собрались как-то в палатах градоначальнических почтенные мужи, обременённые заботою о нравственном преуспеянии вверенного им народа. Вел заседание сам председатель, статский советник Тарас Силыч Брюхан, лицо, от постоянного размышления о благе общественном приобретшее выражение кроткой, но непреклонной скорби.
Поднялся вопрос щекотливый, из ряда вон: как отличить в обывателе женского пола добродетель истинную, ангельскую, от притворной, коей прикрывается зачастую дух строптивый и мятежный? Ибо, по донесениям квартальных, жёны, с виду смиренные, аки голубицы, чинят мужьям своим потаённое изнурение, именуемое в просторечии «пилкой», от коего мужья чахнут, лишаются воли и помышляют лишь о тихом уголке в кабаке.
Долго ломали головы почтенные мужи. Предлагали учредить надзор особый, с внезапными обысками души; ввести еженедельные исповеди мужей перед начальством; обложить строптивость акцизным сбором. Но всё не то.
И вот, когда уже отчаяние начало прорастать меж папок с делами, поднялся самый младший член, титулярный советник Пережогин, юнец, но слывший за остряка и вольнодумца.
— Господа! — возгласил он, озирая собрание ясным, почти ангельским взором. — Зачем измышлять сложности там, где всё решает простое наблюдение? Суть явления, именуемого «пилкой», не в самом действии, ибо действие сие есть естественное следствие совместного жития, подобно плесени в погребе. Суть — в лице! Истинная добродетель, даже совершая неизбежное, совершает его с лицом кротким, светлым, одухотворённым. Словом, с лицом ангельским. Посему, формула ясна: ежели супруга пилит мужа с лицом злым, окаянным — это строптивость и мятеж. А ежели пилит его с лицом ангельским, с улыбкою умиротворённою, даже с лёгким вздохом сожаления о тщете мирской — то сие есть добродетель в действии, и даже, осмелюсь сказать, подвиг христианского долготерпения.
Повисла тишина. Статский советник Брюхан уставился в пространство, и казалось, в мозгу его, отягощённом государственной мудростью, свершился переворот. Наконец, он медленно поднял руку и изрёк с неподражаемою важностью:
— Записать в журнал. Постановили: различение одобрить.
В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее, в заокеанской державе, стоял, воздымаясь к небесам, величественный Дворец Правосудного Глагола. И был в том дворце главный смотритель, а по-тамошнему — Министр, чья должность состояла в том, чтобы извергать ежедневно по пуду громовых слов, обличительных речей и разъяснительных сентенций на каждый чих, происходящий в подлунном мире. И был голос его подобен рыку медведя, а слово — удару молота, вколачивающему в умы граждан незыблемость тамошних установлений.
Однажды прискакал к стенам дворца гонец из дальней северной страны, где, как известно, водятся тролли, селедка и внезапная справедливость, и возвестил, что по тайному знаку смотрителя Дворца в логове троллей задержан некий бродяга, уроженец восточных степей. Весть сия, подхваченная глашатаями, облетела все веси и грады, и ждал народ, затаив дыхание, нравоучительного грома из священных стен — ибо как же иначе: коли деяние совершилось, да еще и по их воле, то надлежит оное деяние облечь в тогу из слов, да такую пышную, чтобы и швов не было видно.
Но произошло диво дивное. Громовержец, лишь заслышав вопрос о бродяге и троллях, вдруг заткнул себе уста перстами, набросил на голову покрывало, словно красная девица, и обратился в статую соляную. Молчание воцарилось в палатах, прерываемое лишь смутным шуршанием бумаг, перекладываемых с пустого места в порожнее. «Не ведаю, не слыхивал, комментировать не буду», — прошелестели наконец его уста, и даже муха, пролетавшая в тот миг по коридору, показалась иному Ксерксу по сравнению с сею мощью ведомства.
И долго еще стоял народ в недоумении, чеша в затылке. Как же так? Аппарат, выточенный для производства глаголов, вдруг онемел! Машина, чей лязг и гул должен был оглушать вселенную по любому поводу, дала осадку и замерла, будто наткнувшись на мелкий, но непостижимый камушек под названием «иной суверенитет». И поняли тогда мудрые люди, что истинное могущество бюрократии проявляется не в том, КАК она говорит, а в том, О ЧЕМ она внезапно, с мудрой миной, решает промолчать. А бродяга тем временем в холодной северной темнице, коли верить слухам, только головой качал, дивясь тому, что его….
Сидим мы с женой на кухне, пьём чай. По телевизору какой-то лысый эксперт, весь в очках, как жук, орёт про политику. Жена мне и говорит:
— Слушай, а они там все с ума посходили? Опять Мерца с Гитлером сравнивают.
Я ей:
— Ну, дорогая, ты не понимаешь тонкостей большой политики. Это эксперты. У них своя логика, как у нашего прапорщика Семёныча, который верблюда в гараж на хранение принял.
— Какой ещё верблюд?
— Да был случай. Приходит к нему на склад солдат, говорит: «Товарищ прапорщик, там верблюд во дворе стоит». А Семёныч, не отрываясь от ведомости: «В накладной есть?» — «Нет». — «Значит, нет его. Поставь его в третий бокс, под категорию «Крупногабаритное неучтённое имущество». И чтобы до первой проверки не сдох».
Жена машет рукой:
— При чём тут верблюд? Я про Мерца!
— Да при том же самом, блядь! — объясняю я. — Вот смотри. Гитлер — зло, да? Мерц — зло, да? Оба — немцы. Логика прапорщика: раз оба немцы и оба (по мнению эксперта) зло — значит, можно ставить в один бокс. Категория: «Немецкое неучтённое историческое зло». А то, что один шесть миллионов ущербил, а другой просто скучный политик в пиджаке — это уже детали, как у того верблюда горбы. Для накладной несущественно.
Жена задумалась, смотрит на меня, потом на экран, где эксперт уже Клаудию Шиффер с Меланьей Трамп сравнивает, потому что «обе модели и обе замужем за сильными личностями».
— И что, — спрашивает, — по этой логике, я и Клаудия Шиффер — одно и то же?
Я глянул на неё, на её халат с заячьими ушками и на варенье на щеке.
— Ну, — говорю, — дорогая, ты, конечно, красавица. Но если по методике нашего эксперта… Вы обе — женщины. Значит, можете смело занимать один бокс. Категория: «Женское неучтённое имущество». Только ты, главное, до первой проверки не сдохни.
Она помолчала и вылила мне остатки чая на майку. А эксперт в телевизоре подвёл итог: «Таким образом, сходства минимальны, но оба дышат кислородом. Что и требовалось доказать».
Сидим мы с женой на кухне, пьём чай. Она мне и говорит, глядя в окно:
— Вань, а ведь инопланетяне существуют.
Я, естественно, чаем поперхнулся.
— Ты чего, дура? Какие, на хуй, инопланетяне? Ты «Интерстеллар» пересмотрела, что ли?
— Существуют, — упёрлась рогом, как та сука Клаудия Шиффер на обложке. — И у меня есть неопровержимые доказательства.
Ну, думаю, щас достанет какую-нибудь херню: то ли камень с Сириуса, то ли фотку НЛО, где на самом деле блик от фонаря. Говорю:
— Ну-ка, предъяви. Где твои пруфы?
Она медленно отхлебнула чаю, посмотрела на меня свысока, как прапорщик на молодого лейтенанта, и заявила:
— Инопланетяне существуют. Вот пруф.
Я сижу, молчу. Жду продолжения. А она снова берёт чашку. Я не выдерживаю:
— И… всё? Это и есть доказательство? Ты просто повторила то же самое, блять!
— Ага, — кивает. — Видишь, как уверенно? Раз я так уверенно говорю — значит, это факт. Всё логично.
Я встаю, подхожу к окну. Смотрю на звёзды. Возвращаюсь, даю ей легонько по щеке. Не чтобы упала, а так, для вразумления.
— Ты знаешь, что я сейчас сделаю? — спрашиваю.
— Нет, — говорит, потирая щёку.
— Я сейчас пойду в гараж, возьму домкрат, вернусь и выебу тебе мозги через ухо.
Она глаза округляет:
— И… это докажет, что инопланетян нет?
— Нет, — говорю. — Это докажет, что я сейчас пойду в гараж, возьму домкрат, вернусь и выебу тебе мозги через ухо. Вот пруф.
Помолчали. Она вздохнула, налила мне чаю.
— Ладно. Забей. Может, это и правда был верблюд в прожекторах, а не летающая тарелка.
— Вот и умница, — говорю. А сам думаю: чёрт, а домкрат-то в гараже и правда есть. На всякий случай.
Граждане! Товарищи! Человек, в конце концов! Подошёл ко мне на днях сосед, весь такой сияющий, и говорит: «Поздравляю!» Я, естественно, напрягся. Поздравляют обычно с чем-то конкретным: с повышением, с днём рождения, с освобождением. А тут – абстрактно. «С чем?» – спрашиваю. «Да ты, – говорит, – «Батёй года» стал! В газете читал!»
Ну, думаю, ладно. Звание. Почти как «Заслуженный деятель искусств», только в другой сфере деятельности. Жду объяснений. Жду подвигов. Жду, когда он расскажет, как я кого спас, чему научил, куда вложил душу. Молчит. «И что там, в газете-то, написано?» – не выдерживаю. «Написано, – говорит сосед, – «Батя года». И всё».
Вот это да! Сижу я, осмысливаю. Не «Батя года, потому что вырастил пятерых отличников». Не «Батя года, ибо построил дом, посадил дерево». А просто – «Батя года». Точка. Как приговор. Как диагноз. Как штамп в паспорте. Всё. Дальше некуда. Вершина. Пик отцовской карьеры.
И начинаю я понимать всю глубину. Надо же было так прожить, так отцовствовать, чтобы в итоге осталась одна только вывеска. Без содержания. Без текста. Чистая форма. Идеал бюрократического отцовства. Не сделал ничего – но звание получил. Непонятно за что – но факт есть. Жизнь прошла – а в газете поместилось только два слова. И второе – «года». Первое – «Батя».
И сижу я теперь, смотрю на детей. А они на меня смотрят. С вопросом. Мол, пап, а что ты такого совершил? А я не знаю, что ответить. Потому что совершил я, видимо, главное: умудрился стать Батёй года, не сделав для этого ровным счётом ничего. Это ли не высшая форма родительского искусства? Когда тебя награждают не за результат, а за саму наглую претензию на звание. Блеск! Теперь я знаю, как жить дальше. Стремиться к званию «Дед века». И тоже – без поясняющего текста. Просто – «Дед века». И пусть все ломают голову. А я буду молчать. Как звание.
Граждане! Нас предупредили о подорожании суши. Товарищи! Суши и роллы. Я понимаю — рис подорожал. Рыба подорожала. Водоросли нори, имбирь, васаби… Всё подорожало. Жизнь вообще дорожает. Это нормально. Но меня берёт другой вопрос.
Вот сидит человек. Не японец. В лучшем случае — из Подмосковья. Сидит, заворачивает в водоросли наш, отечественный, краснодарский рис, нашу, каспийскую, условно говоря, рыбу. И делает он это не палочками, а руками. И думает он при этом не о сакуре, а о том, чтобы икра масаго не рассыпалась. И вот этот продукт, этот симбиоз нашей реальности и их эстетики — почему он зависит от курса доллара?
Получается философия. Глубокая. Японская мудрость гласит: чтобы сделать суши, нужны свежая рыба, острый нож и спокойный ум. Наша реальность поправляет: чтобы суши *продать*, нужны свежая рыба, острый нож, спокойный ум и стабильный курс американской валюты. А иначе — спокойный ум быстро кончается.
Приходишь в суши-бар. А тебе: «Извините, «Филадельфия» подорожала на двадцать пять процентов». И ты стоишь, смотришь на эти аккуратные рулетики и думаешь: «Дорогой мой рулетик… Откуда в тебе двадцать пять процентов? Ты что, четверть пути до Японии проплыл? Или у тебя четверть икры — настоящая, а остальное — имитация? Или ты, блин, на четверть думаешь о долларе, пока лежишь на моей тарелке?»
Жизнь устроена хитро. Раньше икра была на бутербродах. Теперь она в роллах. И от этого стала глобальнее. Раньше от доллара зависела поездка за границу. Потом — покупка телевизора. Теперь — поедание риса с рыбой, завернутого в водоросль. Прогресс. С каждым годом доллар всё ближе к нашему желудку. Скоро, глядишь, и борщ от него зависеть начнёт. Скажут: «Извините, свёкла подорожала. На мировом рынке свёклы паника. Курс упал».
Так что ешьте, граждане, пока недорого. Ешьте суши. Размышляйте о вечном. О хрупкости бытия. О том, что всё течёт, всё меняется. И курс — особенно. А главное — помните: настоящее японское блюдо — то, после которого думаешь не о сытости, а о том, где разменять валюту, чтобы за него рассчитаться. Вот такая, понимаешь, дзен-буддистская притча с доставкой на дом.
В славном городе Глупове, по мановению высочайшей десницы, наступила эпоха великого очищения от скверны заморской. И первым делом, как водится, восчувствовали оное очищение младенцы, ибо исчезли с магазинных полок подгузники иноземные, памперсами и хаггисами именуемые. Градоначальник же Федотов, муж ревностный, объявил на сходке: «Отныне попки младенческие будут укутаны в отечественную вату, да в газеты „Правда“ годичной давности, ибо сие есть акт высшего патриотизма!»
Однако мудрость народная, как вода подземная, пути себе находила. И пошли по Глупову слухи, будто в лавках купца Трахтенберга, из-под полы, можно приобрести товар запретный, мягкий и впитывающий. Прискакали к Трахтенбергу квартальные, обыск учинили, а он лишь руками разводит: «Не ведаю, откуда сие добро. Само, видно, через кордон ползёт, по щелям, как голодный таракан к пирогу. Ибо не может западный подгузник без российской младенческой жопы – сохнет он с тоски и рассыпается в прах!»
Доложили сие градоначальнику Федотову. Задумался муж ревностный, чесал в затылке час целый. А после издал указ новый, коему не было аналогов ни в отечественной, ни в мировой истории. Указ гласил: «Поскольку товар заморский, презрев все препоны, стремится к потребителю внутреннему, что доказывает его неистребимую любовь к глуповской почве, – признать оный товар… репатриантом. И обложить пошлиной двойной за самовольное возвращение. А на вырученные серебреники – закупить ваты отечественной для усиления патриотического настроения».
И воцарилась в Глупове гармония. Младенцы, не ведая о высоких материях, сутью дела занимались. Купец Трахтенберг, платя пошлину, богател. А градоначальник Федотов отписал в столицу рапорт об успешной реформе по импортозамещению и адаптации инородных элементов к отечественным нуждам. И был пожалован орденом «За мудрость непреклонную». Ибо постиг он главную истину управления: если факт не укладывается в указ – надо не факт отрицать, а издать указ новый, факт сей объясняющий и в казну прибыль приносящий. А что до совести… но она, как известно, товар неходовой, в подгузниках не нуждается.
Сидят как-то муж с женой на кухне. Он в телефоне ковыряется, она ему мозг выносит: «Опять в своём «Православном Юморе» сидишь! Позитивный канал на каждый день! А сам ходишь, как верблюд на солярии, рожа кислая!»
Муж буркнул: «Отстань, блядь. Тут контент важный. Про смирение пост».
Тут жена хватает его телефон, тычет в экран и орёт: «Какого хуя?! Тут же реклама! «МАХ»! Кино и сериалы! Это что, после молебна про «Игру престолов» будешь смотреть, ебаный лицемер?»
Муж телефон отбирает, цинично так щурится: «Во-первых, не «Игру престолов», а «Ведьмака». А во-вторых, ты ничего не понимаешь в современной духовности. Это, сука, синтез. Я тут вчера ролик посмотрел – «Прапорщик и семь смертных грехов». Так вот прапорщик этот, Клаудии Шиффер, которая у него в подсобке икону чистит, говорит: «Заповеди – это, конечно, сила. Но чтобы до людей доносить – нужен качественный продакшн и удобная подписка!» Он ей, значит, крестик на цепочке поправляет и такой: «Правильно, Клава. Поэтому мы и в «МАХ» идём. Пускай все знают, что у нас не только про попадью и дьякона анекдоты есть, но и про твои сиськи в лифчике из лавсана можно с юмором поговорить, в рамках, блядь, культурного дискурса».
Жена стоит, рот открыла. Потом хлопает дверью и уходит. А муж довольный такой, ставит на паузу проповедь митрополита и тыкает в трейлер нового сериала «Святые в законе».
Сидим мы с женой на кухне, пьём чай. Она мне новость подсовывает: «Слышь, РЖД, говорят, банкроты. Четыре триллиона долга. Всё продают: вокзалы, небоскрёбы, верблюдов...»
Я ей: «Каких, на хер, верблюдов?»
А она: «Ну, не знаю, пишут же — активы. Может, у них в хозяйстве верблюды были для перевозок в особо засушливых регионах. Не в этом суть! Суть в том, что они с первого марта тарифы на перевозки на один процент повышают!»
Я чаем поперхнулся. «Так, стоп. То есть ситуация: компания — дыра на четыре триллиона, всё проёбано, распродажа последних трусов объявлена... И они в этот момент ЦЕНЫ ПОВЫШАЮТ? Это какой-то новый уровень цинизма. Это как если бы прапорщик, у которого отобрали стул, бутылку и Клаудию Шиффер, заявил: „Так, с завтрашнего дня вход в мою каптёрку — пятьсот рублей. И не забудьте сменную обувь, суки!“»
Жена вздыхает: «Ну, может, это стратегический манёвр? Чтобы хоть как-то выжить...»
В этот момент из телевизора, который фоном работал, доносится интервью какого-то экономического гуру. И он, такой бодренький, вещает: «Повышение тарифов РЖД в условиях тотального долга — это, коллеги, блестящий ход! Это сигнал рынку о нашей... гм... жизнестойкости! Это как если бы „Титаник“, уже накренившись и набирая воду, объявил о повышении цен на билеты в ресторан первого класса! Пассажиры бы оценили наш оптимизм и...»
Я выключаю телевизор. Смотрю на жену. Молча беру со стола пятидесятирублёвую купюру, мню её, рву пополам и бросаю в мусорное ведро.
Жена орёт: «Ты что, обалдел?! Это же деньги!»
Я ей спокойно так отвечаю: «Это, дорогая, не деньги. Это — стратегический манёвр. Я только что повысил ликвидность нашего мусорного ведра на сто процентов. Завтра буду продавать его долю китайцам. А с первого марта вход на эту кухню — на один процент дороже. Хочешь чай — плати. Оптимизм, блядь, надо оценить.»
Граждане! Приходит человек к врачу. Жалуется: то не выспался, то переспал, голова чугунная, жизнь в тумане. В общем, классика. «Как определить, — спрашивает, — оптимальное количество часов сна? По науке?»
Врач, товарищи, смотрит на него умными глазами и говорит: «Забудьте про науку. Есть народный метод, проверенный. Ставьте будильник на разное время. Понедельно. Проснётесь — анализируйте самочувствие. Записывайте. Через месяц-другой картина прояснится».
Человек, естественно, обрадовался. Наконец-то точность, подход, система! Не какой-то там «поспи — и всё пройдёт».
Пришёл домой. Начал эксперимент. Первая неделя: встаёт в пять утра. Ходит как зомби, на работе засыпает в туалете, вечером на жене срывается. Записывает в блокнотик: «Пять часов — не вариант. Ощущение, что жизнь — это длинный, плохо снятый кошмар».
Вторая неделя: в семь. Немного лучше. Но к обеду всё равно тянет на диван, а к дивану — подушка, а к подушке — одеяло. Записывает: «Семь часов. Есть проблески сознания. Но мир всё ещё кажется глупой и необязательной штукой».
Третья неделя: в девять! Проспал, на работу опоздал, начальник орал. Но зато бодр! Глаза горят, идеи лезут, хоть горы сворачивай. Правда, горы все уже к пяти часам вечера кто-то свернул без него. Записывает: «Девять часов. Оптимизм есть, работы нет».
И так далее, граждане. Месяц он мучился. Два месяца. Жена уже спать в другую комнату ушла, собака, когда он будильник заводил, под кровать пряталась. Блокнотик исписал. Графики нарисовал. Кривую самочувствия вывел!
Приходит снова к врачу. Сияет. Толстую папку на стол кладёт. «Доктор, — говорит, — я всё выяснил! Методом тыка, наблюдения и страданий! Оптимальное количество сна для меня — восемь часов пятнадцать минут! Вот график, вот выводы!»
Врач листает папку, кивает. Молодец, говорит. Настоящий исследователь. А потом спрашивает: «И как вы себя чувствуете теперь, после всех этих экспериментов?»
Человек задумывается. А чувствует он себя, товарищи, как выжатый, перекошенный и хронически невыспавшийся овощ. Потому что два месяца он не спал, а ставил на себе опыты.
«Знаете что, — говорит врач, закрывая папку. — А может, вам просто надо выспаться? Без будильников. Без блокнотиков. Просто спать».
В некоем губернском правлении изящных искусств и прочей душевной окрошки произошло событие, до чрезвычайности озадачившее подведомственный правлению народ. Глава сего учреждения, особа, чьё рвение в деле приобщения к прекрасному сравнимо разве что с усердием крота в изучении астрономии, была внезапно изъята из своего кабинета и водворена в место, откуда, по меткому замечанию остряков, видны лишь решётки да небо в клеточку.
Казалось бы, честные обыватели, вкушающие плоды просвещения в виде концертов патриотической самодеятельности и выставок «Мой край — моя соляная шахта», должны бы возликовать. Ан нет! Вместо сего в правлении поднялся гвалт, достойный лучших образцов античной трагедии. Служители муз, от мелкого регистратора до важного завотделом монументальной пропаганды, собравшись в актовом зале, возопили едиными устами.
«Не может быть! — вопили они, потрясая в воздухе перьевыми ручками и уставными документами. — Сия благородная особа, сей столп культурного строительства, виновна? Да мы, её верные подчинённые, лучше знаем! Она сутки напролёт трудилась над тем, чтобы вычеркнуть из репертуара крамольное слово «хруст», ибо оно смущало умы! Она лично утверждала сметы на позолоту помойных урн в рамках программы эстетизации быта!»
И порешили они составить коллективное прошение, да не куда-нибудь, а к самим стражам порядка, кои упрятали их начальницу. В сем прошении, изложенном на бумаге с гербовой печатью и слезами умиления, доказывалось, что ежели уж и сажать, то всех скопом, ибо они, служители, суть плоть от плоти и кость от кости своего руководителя, и ежели в её деяниях усматривается некий криминал, то, стало быть, весь их многолетний труд есть сплошное уголовное деяние против общественного вкуса.
«Мы, — значилось в эпилоге, — как верные псы, коих не бросают в беде, требуем либо нашего немедленного водворения в соседние камеры, дабы продолжать вносить лепту в культуру на новом поприще, либо немедленного освобождения нашего светоча, дабы она могла и дальше нас водить за нос по тропам великого и могучего!»
Поручик правосудия, получив сие послание, долго чесал затылок, а потом изрёк: «Вот, блядь, истинная преданность. Надзиратели арестанту ходатайство пишут. Видно, совсем уже народ от культуры отбился».
Вот, граждане, жизнь. Человек решил снять красоту. Не просто красоту, а красоту вдвоём, на фоне заката, в танце. Всё продумано: ракурс, чтобы вид был, поза, чтобы грация была, музыка в наушниках, чтобы чувство было. Весь мир должен обзавидоваться этой гармонии, этой любви, этой картинке из рекламы дорогого йогурта.
Ставит телефон на камень, нажимает запись. Начинается танец. Два тела — одно целое. Ветер развивает шарф. Солнце садится ровно в просвет между головами. Идеально. Почти готовая открытка.
И тут, товарищи, появляется Она. Уличная кошка. Не просто кошка, а личность. Смотрит на эту пару, на этот пафос, на эти выверенные па. И, видимо, думает: «Ну что за ерунда? Где драма? Где сюжет? Где главный герой?»
И начинает своё. Не входит в кадр, нет. Она врывается. Как Чарли Чаплин в серьёзное кино. Проходит между танцующими ногами, брезгливо оглядывая их. Садится ровно перед объективом, загораживая весь этот чёртов закат и всю эту человеческую нежность. И начинает вылизывать под хвостом. С чувством, с толком, с расстановкой. Это не помеха. Это — передний план. Это — живая жизнь, ворвавшаяся в постановочную херню.
А пара-то танцует! Не остановиться же! План же! Красота же! Они делают пируэт вокруг кошки, как два павлина вокруг памятника. А памятник — нерушим. Он знает своё дело.
И вот потом они смотрят запись. Вместо романтического клипа — документальный фильм о том, как два человека с глупыми лицами пляшут вокруг царственной особы, занятой своими насущными гигиеническими процедурами. И весь интернет ржёт не над их танцем, а над философским спокойствием кошки, которая взяла и назначила себя режиссёром-постановщиком этой жалкой человеческой пьесы.
Вот и весь вопрос. Мы думаем, что мы режиссёры своей жизни, выстраиваем кадр, свет, музыку. А жизнь, она, как уличная кошка, всегда найдёт, куда влезть своим задом в кадр и сделать из твоего высокого искусства наглядное пособие по абсурду. И это, заметьте, будет куда интереснее. Потому что правда. Потому что не по плану.
Встречаются два приятеля, оба, как водится, предприниматели. Один — с лицом, напоминающим недописанный бизнес-план, другой — с глазами, уставшими искать «новый уровень».
— Понимаешь, — говорит первый, нервно теребя сигарету, — бизнес — это сложный квест. То лабиринт налоговых вычетов, то головоломка с кадровым голодом. А то вдруг — гонка. Гонка с конкурентами, с курсами валют, с собственной совестью, когда берёшь предоплату за ещё не написанный код. Вопрос: как выйти на новый уровень?
— Глубокомысленно, — отвечает второй, отпивая из стаканчика кофе, по вкусу напоминающего разбавленный SWOT-анализ. — И что же ты нашёл?
— Нашёл! — первый оживляется, и в его взгляде загораются огоньки, обычно наблюдаемые у бухгалтера в конце квартала. — Нашёл надёжного партнёра! Системное решение. Стратегический альянс.
— Боже мой! — второй отставляет стаканчик. — Слияние? Поглощение? Цифровая трансформация?
— Лучше! — торжествующе восклицает первый и, понизив голос до конспиративного шёпота, изрекает: — Повышенный кешбэк. Двадцать процентов. На всё.
Наступила пауза, которую можно было бы назвать философской, если бы в воздухе не витал лёгкий аромат горящей кармы и офисного пластика.
— И... всё? — недоверчиво переспросил второй. — Весь твой стратегический прорыв, вся твоя победа в гонке и разгадка квеста — это двадцать процентов с покупки оргтехники и офисных стульев?
— Абсолютно на все категории! — парировал первый, уже доставая телефон, чтобы показать ссылку. — Серьёзный кешбэк от серьёзного банка. Игры кончились.
Второй приятель задумался. Он посмотрел на свой дымящийся ноутбук, на стопку неоплаченных счетов, на потолок, с которого вот-вот должна была осыпаться штукатурка. Потом вздохнул, и в его вздохе смешались усталость, ирония и смирение.
— Понятно, — сказал он. — То есть, если кратко: чтобы победить в сложной бизнес-гонке, нужно просто... чаще заправляться? Гениально. Просто гениально. Прямо как в том анекдоте: «Оказывается, чтобы разбогатеть, нужно иметь деньги». Давай ссылку.
Граждане. Человек на войне. Что для него самое страшное? Ну, ясно что – смерть. Своя, сослуживца, первого встречного. Всё. Больше страшного ничего нет. Только смерть. Всё остальное – ерунда. Пустяки. Суета.
Вот сидишь ты в окопе, товарищи. Над тобой свистят штуки, которые, извините, посланы на хер, чтобы тебя не стало. Земля дрожит. Воздух кончился. И ты думаешь: «Вот он. Пиковый момент. Больше страшно не будет. Потому что либо конец, либо я уже всё видел».
А жизнь, она, сволочь, хитрая. Она тебе тут же и подсовывает: «А вот и нет, дорогой. Не угадал».
И вот, в этот самый апокалиптический пейзаж, когда, кажется, сам чёрт в каске от тебя отворачивается, подползает связной. Весь серый от пыли, глаза безумные. И не «Командир, у них фланг!» или «Командир, нас окружают!». Нет. Он шепчет, как пароль на той стороне света: «Командир… С вами хочет поговорить… Товарищ Полковник. По закрытой связи. По поводу отчётности за июль. Вы, говорит, графу 7Б заполнили не по форме».
И вот ты, граждане, сидишь. В одной руке – рация, из которой несётся эта самая бессмертная душа товарища полковника, требующая немедленно доложить, почему в ведомости на горючее не проставлены печати в трёх экземплярах. А в другой руке – автомат. Потому что с той стороны высунулся шлем, и в нём, ясное дело, не бухгалтер.
И ты понимаешь. Вот он. Самый тяжёлый момент. Когда нужно выбрать. Либо прервать этого ценного кадрового офицера, который в пятистах километрах от тебя бьётся за правильность заполнения таблицы, и начать отстреливаться. Либо вежливо сказать: «Слушаюсь, товарищ полковник. Сейчас исправлю», – и получить пулю в лоб, не отчитавшись по графе 7Б.
Вот такая дилемма, граждане. Между жизнью и отчётностью. И знаете, что обиднее всего? Что если выберешь жизнь и не отчитаешься – тебя всё равно найдут. И спросят. Уже посмертно. За несвоевременное предоставление сведений.
