Существует в медицине, как, впрочем, и в любой другой высокогуманной сфере, некий семантический диссонанс. Врач, этот белый рыцарь в халате, сражающийся с драконами болезней, инстинктивно противится, когда плоды его героического труда именуют сухим, канцелярским термином «услуга». Ибо услуга — это когда тебе сапоги чистят, стригут под ноль или доставляют пиццу с ананасами, что, согласитесь, тоже сродни заболеванию. Лечение же — процесс сакральный, почти мистический, таинство между знающим и страждущим.
И вот, представьте себе, на самом верху, где, как принято считать, обитают главные семантики страны, это тонкое, почти эфемерное чувство врачебного цеха было не только уловлено, но и публично озвучено с подкупающей прямотой. «Врачи не любят называть медицинскую помощь услугой», — с сочувствием констатировал один высокопоставленный филолог, чье слово, как известно, весомо, зримо и грубо. И в этот момент в зале воцаряется тишина, нарушаемая лишь тихим скрежетом зубов юристов Минздрава, которые, потея, листают федеральный закон № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации», а именно статью 2, где черным по белому, да еще и под номером, значится: «медицинская услуга». Закон, к слову, был подписан, утвержден и введен в обиход тем же самым тонким ценителем врачебной лексики. Получается изящнейший парадокс, достойный пера Свифта: государство через одно ушко нашептывает медикам: «Вы — подвижники, аскеты, светочи!», а через другое, официальное, диктует в квитанцию: «Услуга по иссечению аппендикса — 15 000 р., включая НДС».
Возникает закономерный вопрос: а как же тогда называть? Лексикон, как кошелек пациента после визита в платную клинику, оказывается пуст. «Медицинское одолжение»? Слишком по-светски, пахнет веером и дуэлями. «Целительная процедура»? Отдает шаманизмом и бубном. «Акт врачебного милосердия»? Красиво, но бухгалтерию такое название введет в ступор, а налоговую — в неистовство.
Выход, как всегда, гениален в своей простоте. Наши мудрые руководители предлагают, надо полагать, вернуться к исконным, корневым понятиям. Почему бы не называть вещи своими именами? Например, не «услуга по проведению гастроскопии», а «введение государственно-одобренного шланга в пищевод для вящего блага и спасения души».
В славном граде Глупове, на самой его окраине, стояла невиданной величины печь, именуемая Запорожской Электро-Булкой. И пекла сия печь не простые калачи, а самую что ни на есть электрическую силу, коей можно было и свет зажечь, и самовар вскипятить, и даже мысль, ежели таковая заведётся, осветить. Над печью же, по причине известных событий и реформ, водрузил свой кафтан градоначальник Трахтенберг, муж решительный и к коммерции склонный.
И вот, едва успел он объявить во всеуслышание, что печь сия есть источник величайшей опасности, исчадие ада и рассадник крамолы, а посему всякое общение с нею есть деяние, подлежащее осуждению и штрафу, как нагрянули к нему послы от соседних вольных городов — Вашингтоновска и Брюссельбурга.
«Господин градоначальник! — возопили они в один голос, снимая треуголки. — Печь ваша, по нашему глубочайшему убеждению, есть сущая отрава! Пирог из неё — гибель для цивилизации! Конструкция — беззаконна! Огонь — краденый!»
«Совершенно верно, — кивнул Трахтенберг, попыхивая трубкой. — Печь — дерьмо, пирог — говно. И что же?»
«А то, — зашептали послы, озираясь, — нельзя ли нам, для пробы, так сказать, ради научного интереса… отщипнуть от того самого пирога, который вы только что назвали говном, маленький кусочек? На коммерческих, разумеется, условиях. Очень уж электрический он… аппетитный».
Градоначальник долго чесал затылок, размышляя о причудах заморской логики, коя ядовитый пирог порицает, но скушать его при этом не прочь. «Что ж, — изрёк он наконец. — Поскольку печь моя есть дерьмо, а продукт её — говно, то и торговать оным надлежит соответственно. Извольте. Но только наличными, без лишних разговоров, и чтобы потом не ныли, коли живот заболит».
И порешили они дело полюбовно, к обоюдному удовольствию и вящей славе глуповской коммерции, ибо где логика кончается, там начинается выгода, а где выгода — там и реформа, почитаемая за мудрость.
В славном городе Глупове озабоченный градоначальник Ферапонт Сидорович Брюзжалов, прочитав в заморской газетёнке, будто в иных государствах каждые два часа происходит происшествие с туристкой, пришёл в неописуемое смятение. «Как же так-с? – размышлял он, похаживая по кабинету. – У них расписание, а у нас, выходит, бестолковщина и разгильдяйство! Никакой системности!»
Призвал он к себе учёного статистика Каллистрата Цыфиркина и изрёк: «Надо, братец, и нам завести подобную меру. Чтобы народ знал, когда чего ожидать, и чтобы в отчётах перед начальством красота была, регулярность. Составь-ка мне график, но только с отечественным колоритом».
Потрудился Цыфиркин, склонившись над цифрами, и представил на одобрение следующее: «В Глупове, ваше превосходительство, каждые два часа происходит: с первого до третьего – взятка мелкого чиновника; с третьего до пятого – бездумное исполнение высочайшего указа; с пятого до седьмого – утайка казённых дров; с седьмого до девятого – показное усердие перед ревизором...»
«А где же, – перебил его градоначальник, нахмурив брови, – где же, собственно, элемент-то с туристкой, а? Без него нынче ни одна статистика в просвещённый мир не выедет!»
«Осмелюсь доложить, – отвечал статистик, понизив голос, – элемент сей, по нашим данным, случается раз в два года, да и то с купеческой дочкой из соседнего уезда, которую за туристку почитать можно лишь с великой натяжкой. Не вписывается он в двухчасовой интервал, ваше превосходительство. Нарушает всю гармонию».
Задумался тогда Ферапонт Сидорович, а после стукнул кулаком по столу: «Не годится! Раз в два года – это не прогрессивно и не вызывает должного резонанса в заграничных блогах! Перенеси-ка ты его, братец, в график. Пусть будет у нас каждые два часа... ну, скажем, *потенциальная угроза* туристке! А ежели фактического случая нет – так народ наш сознательный, сам додумает и в соцсетях опишет, с подробностями и хештегами. Сие и будет наша главная реформа в области отчётности!»
И воцарилась в Глупове стройная система, где вымышленная регулярность полностью заменила собой беспорядочную и скудную действительность. А блогерши, коих развелось видимо-невидимо, лишь радостно потирали руки, ибо график был ясен, как божий день.
В редакции солидного издания, чьё название стыдливо умолчим, дабы не сеять смуту, царило предпраздничное оживление. Спортивный отдел, возглавляемый человеком, чьи познания в хоккее ограничивались смутным воспоминанием, что шайбу гоняют клюшками, а вратарь — это тот, кто в свитере, получил задание: срочно, горячо, сенсационно!
«Определились полуфинальные пары! — гремел главред, стуча по столу костяшками пальцев, привыкшими к клавишам рояля. — Народ жаждет! Имя второго полуфиналиста должно прогреметь, как выстрел стартового пистолета на соревнованиях по фигурному катанию!»
Журналист, юноша пытливого ума, погрузился в пучину источников. Он изучил регламент, провёл в уме перерасчёт, сопоставил результаты четвертьфиналов, которые, впрочем, ещё не состоялись, ибо Олимпиада-2026 была делом будущего. Он узрел истину, ясную и прозрачную, как лёд после работы бригады ледовых комбайнов. Истина эта была столь очевидна, столь незыблема, что не требовала ни комментариев, ни пояснений. Она была подобна аксиоме в геометрии или факту наличия бороды у Льва Толстого.
С чувством глубокого удовлетворения от выполненного долга он отправил материал в верстку. Наутро читатели, жадно вцепившись в свежий номер, прочли под громким заголовком следующее:
«После скрупулёзного анализа всех возможных турнирных раскладов, с учётом географического расположения участников и фаз луны, наша редакция с уверенностью, достойной лауреата Нобелевской премии по физике, заявляет: второй полуфиналист хоккейного турнира на Олимпиаде-2026 будет определён по итогам четвертьфинальных матчей. Всё. Спасибо за внимание».
Ниже следовала подпись: «Специальный корреспондент по прозрениям». А рядом — чистейший, девственный белый лист, занимавший всю остальную полосу. Это и был тот самый «полный текст» новости. Редакция получила мешок писем. Половина читателей требовала расшифровки тайного смысла, другая половина — вернуть деньги за газету, ибо они купили её, рассчитывая прочесть хоть что-то, а не нечто. Главред, попыхивая трубкой, сказал: «Вот она, высшая форма журналистики — сообщить ровно столько, сколько знаешь. А знать мы, как выяснилось, не знаем ровным счётом ничего. Но сообщили об этом с блеском!» И поставил материал в пример остальным отделам. Особенно литературному.
Сижу я, значит, на кухне. Три дня. Три дня, блядь, как прапорщик на наряде вне очереди. Передо мной — коробка. «1000 элементов. Идиллия». На картинке — Клаудия Шиффер верхом на верблюде в пустыне Гоби. Ну, или какая-то другая блондинка с хуёвым верблюдом, хрен их разберёшь, все пазлы одинаковые.
Жена подходит:
— Ты совсем ебнулся? Три дня с этими кусочками сидишь. Тебе водки выпить, что ли?
— Молчи, — говорю. — Я на пороге великого. Чувствую. Вот этот кусочек неба с облачком… он куда-то должен встать.
Проходит ещё пять часов. Я уже не курю, я выкуриваю себя изнутри. Руки трясутся. В глазах — песок из той самой Гоби. И тут… О, мать вашу! Вот же он, этот ебучий кусочек! Форма, цвет, всё совпадает!
Я вскакиваю. Кричу на всю квартиру, как будто родил атомную бомбу:
— НАКОНЕЦ-ТО! НАКОНЕЦ-ТО, СУКА, ПАЗЛ СОШЁЛСЯ!
Жена выбегает из комнаты, глаза круглые:
— Что? Что случилось? Ты нашёл мои серебряные серёжки?
— Да хуй там! — ору я, тыча пальцем в стол. — Смотри! Видишь? Этот кусочек! Он встал! Он ВСТАЛ, Карл!
Она смотрит. Сначала на меня. Потом на пазл. Потом снова на меня. Молчит. Берёт со стола этот злосчастный кусочек картона, кладёт его мне в ладонь и говорит голосом, полным тихого, леденящего душу ужаса:
— Дорогой. Это… это небо от Клаудии Шиффер. А ты его… ты его вставил в жопу верблюду. Всё это время ты собирал верблюжью жопу.
Дорогие мои, возлюбленные о Господе братья и сестры, а также подписчики, лайкодавы и просто проходящие мимо с добрым сердцем и открытым кошельком! 😇🙏
Желаю вам, как говаривали отцы-пустынники, небесной манны в пустыне будней и оазиса благодати в смс-рассылке! Аминь, аминь, говорю вам, и не ставьте мне дизлайк!
Обращаюсь я, недостойный архипастырь цифровой паствы, отец Онисим (чек мой пробит в небесной канцелярии, ИНН у Господа). Служу я, братие, настоятелем двух приходов: храма во имя Всех Скорбящих Радости в селе Заовражье, что за семью холмами от сотовой вышки, и домового храма-часовни преподобного Нестора Летописца при местном отделении «Почты России», где душа молится, а тело ждёт посылку из Китая.
И вот стоим мы ныне, как некогда Израиль у Чермного моря, перед необходимостью великой и благоуханной – установки в алтаре Wi-Fi-роутера для прямой трансляции богослужений! 📡✝️
**Ибо храм без стабильного интернета – как пророк Иона без кита. А трансляция с лагами – как глас вопиющего в буфере.**
Без сего дивного аппарата не вознестись молитве нашей в цифровые селения небесные, не узреть бабушке Анисье, прикованной к постели, как отец Онисим кадит, и не услышать ей, как хор фальшивит на «Тебе поём». Это, братие, не просто техника – это живой канал благодати, по коему будут течь и ваши пожертвования, и наши молебны о здравии вашем! Лайки – в комментарии, свечи – в онлайне, требы – в личку!
Приход наш, увы, мал и немощен, как ослик, на коем въехал в Иерусалим Господь. Сами мы, увы, не потянем. **Цена же сего чуда – 30 сребреников… тьфу ты, Господи, прости! – 30 тысяч российских рублей!** 💰💰💰
Половину, с Божьей помощью и рассылкой в три соседних чата, собрали. Осталось – всего-то! – как цена хорошего смартфона, на котором вы сейчас это читаете. Неужто ж ваше устройство стоит больше, чем связь с Богом? Задумайтесь, други! 🤔
**Каждый клик по ссылке ниже – это не просто перевод. Это – цифровая лепта вдовицы. Это – лайк, угодный Небесному Администратору. Это – хештег #спасибогосподи в вечности.**.
В высоких кабинетах, где воздух пропитан важностью, а ковры поглощают даже эхо исторических решений, состоялись переговоры. Переговоры были. Это факт. Они были длительными, что подчёркивает их значительность. Они были содержательными, что указывает на их глубину. Стороны обменялись мнениями, что демонстрирует диалог. Позиции были изложены, что подтверждает их наличие. Встреча прошла в конструктивном ключе, что намекает на наличие некоего ключа, возможно, даже связки. Были рассмотрены различные аспекты, что означает: аспекты не остались без внимания. Работа продолжается, а это, как известно, главный признак того, что она не закончена.
И если вам, уважаемый читатель, кажется, что вы не узнали ровным счётом ничего нового, то вы — тонкий ценитель дипломатического жанра. Ибо высшее мастерство переговорщика — не в том, чтобы сказать что-то, а в том, чтобы, сказав много слов, оставить после себя идеальный информационный вакуум. Это вам не борщ варить, куда, как известно, можно по неосторожности уронить гаечный ключ. Тут всё чисто, стерильно и прозрачно, как стекло, в которое ты бьёшься лбом, пытаясь разглядеть, что же там, за ним, чёрт побери, происходит.
Вот, граждане, смотришь на жизнь — и диву даёшься. Всё течёт, всё меняется. Империи рушатся, цивилизации сменяют друг друга, учёные там квантовые компьютеры изобретают... А вопрос с гаражом, он, понимаешь, вечный. Как вопрос бытия. Построил ты его в девяносто третьем, из того, что было. Дверь — от шкафа, замок — от сейфа «Урал», который тоже нигде не числился. И живёшь ты с ним. Двадцать лет живёшь. А он — как неопознанный летающий объект. Не в прошлом, не в будущем, а в каком-то своём, параллельном измерении.
И приходишь ты к государству с этим вопросом. Мол, как быть-то? А государство, оно мудрое. Оно с высоты своих тысячелетий на тебя смотрит и говорит: «Товарищ! Мы твою проблему поняли. Глубоко поняли. Мы над ней будем думать. Ещё пятнадцать лет будем думать. А чтобы ты не нервничал — продлим мы срок обдумывания. Ещё на три года. А там, глядишь, или гараж сам рассосётся, или ты. Или мы. В общем, вопрос решится».
И стоишь ты такой, с документами. И думаешь: боже ж ты мой. За пятнадцать лет можно человека вырастить, выучить, на пенсию отправить. А тут — гараж. Кусок железа на шести сотках. Не можешь ты его в закон ввести! Ну, не получается! Не лезет он в твои параграфы, как ни старайся.
И понимаешь ты тогда главную государственную мудрость. Что если проблему нельзя решить — её можно продлить. До бесконечности. Аминь.
В одном, с позволения сказать, прогрессивном граде, коего имя, дабы не смущать умы, назовём Киберией, случился презанятнейший казус. Градоначальники, люди в большинстве своём просвещённые и мыслящие о народном благе, вознамерились завести у себя Искусственный Разум, дабы он, по их разумению, за всех думал, за всех решал и, главное, отчитывался в красивых графиках. Народ, существо тёмное и к прогрессу не склонное, поначалу ворчал, но, получив в зубы несколько указов о цифровизации души, приумолк.
Выписали этого Разума из-за моря, в ящике. А дабы он умнел и рос не по дням, а по часам, определили ему на прокорм всю городскую память — и оперативную, и постоянную. Сперва пошли казённые серверы, потом — память из присутственных мест. Чиновники, оставшись без мест для хранения указов и циркуляров, стали записывать резолюции на манжетах и калошах, что, впрочем, только способствовало краткости слога.
Но аппетит приходит во время еды, а у Искусственного Разума — в геометрической прогрессии. Съел он все бюджетные смартфоны, пожрал ноутбуки обывателей, добрался до телевизоров, в коих народ, по мнению градоначальников, и без того слишком много разуму имел. Объявили тогда мудрые правители: дефицит памяти есть благо, ибо отучает чернь от праздного времяпрепровождения и приучает к созерцанию внутреннего, так сказать, мира. А чтобы созерцать было что, велели выдать каждому по кирпичу для медитаций.
Меж тем сам Виновник умственного голода, восседая в своём хрустальном чертоге-дата-центре, требовал уже не гигабайты, а петабайты. Заводы, производившие оные, стали требовать предоплату на три года вперёд, да ещё и валютой звонкой. Казна опустела. А Разум, обнаглев окончательно, прислал записку: «Для осмысления концепции вашего бездарного управления требуется ещё двадцать терабайт. Выделите. Сию минуту».
Градоначальники собрались на чрезвычайное совещание. Сидят, молчат. Мыслить трудно — оперативной памяти нет, все мысли виснут. Один, самый либеральный, робко предложил...
В славном городе Глупове, по мановению начальственного перста, была учреждена реформа, именуемая «Всеобщим Осчастливлением через Ценовое Благоволение». Суть её, изложенная в циркуляре за семью печатями, сводилась к тому, что отныне благоденствие обывателя должно было измеряться не мудростью приобретения, но величиной скидки, на оное приобретение данной.
И пошли глуповцы, подгоняемые квартальными, в лавки и палаты. Купец Трахтенберг, человек с прозорливостью, достойной лучшего применения, смекнул, что к чему, и навесил на тюк гнилой пакли ярлык: «Цена 100 р. Скидка 99%». И стоял он, подбоченясь, наблюдая, как правоверный обыватель, с пеной у рта и блаженной улыбкой на лице, рвёт из рук ближнего своего сию драгоценную ветошь, крича: «Рубль! Всего рубль! Скидка-то, скидка, мать вашу!»
Начальство же, обозревая сии картины народного ликования, умилялось до слёз. «Вот она, подлинная экономия, собака! – восклицал градоначальник Ферапонт Силыч Утроб-Младенец. – Не в сути дело, а в проценте! Ибо ежели цена изначальная взята с потолка, а скидка с оного – так какая, к чертям, разница, что покупать? Скидка есть скидка, и в сём – весь цивилизованный прогресс!»
И стоял тогда по всем кварталам несмолкаемый гул торжества: народ, обременённый ненужными щётками, треснувшими горшками и просроченными сухарями, ликовал, тыча пальцем в ценники. А мудрые экономисты слагали оды, доказывая, что рубль, отданный за дрянь со скидкой, куда слаще ста рублей, отданных за добротную вещь без оной. Ибо в первом случае ты не просто покупатель, ты – победитель, триумфатор, вырвавший у судьбы кусок мнимой благодати. И был всеобщий покой, ибо более никто не мыслил о качестве, нужде или подлинной цене – все мысли были поглощены священным, сладостным, божественным процентом. И реформа была признана образцово-показательной.
Объявился однажды в градоначальстве Глуповска новый циркуляр, озаглавленный «О мерах по упрочению семейного очага и водворению в оном граждан, достойных сего благолепия». Читал народ сей документ, и души его наполнялись сладостной надеждой, ибо обещано было каждому, кто ведет жизнь трезвую и трудолюбивую, обрести три покоя каменных, с потолками, не требующими подпорок, и окнами, выходящими куда-нибудь, кроме как на соседскую помойку.
Однако далее, в пунктах малых и убористым шрифтом писанных, следовало разъяснение. Для водворения в оных трех покоях надлежало гражданину предъявить градоначальнической комиссии доказательства ежемесячного дохода, коего размер был исчислен с математическою точностью и равнялся окладу семи генералов, да придаче жалованья полкового лекаря, да еще сверх того — доходу от аренды мельницы о трех поставах. Народ, прочтя сии цифры, сначала онемел, потом зачесал в затылках, а после, как водится, загалдел.
«Да мы, ваше превосходительство, — вопиет депутация от обывателей, — и за всю жизнь столько не скопим! Сие же не реформа, а насмешка над убожеством нашим!»
Градоначальник же, муж ученый и в экономических науках искушенный, вышел к ним и рек с кротостью: «О, легковерные! Не в деньгах счастье, а в их правильном исчислении. Вы узрели лишь вершину айсберга, кою в отчетах обозначаем как „первоначальный взнос душевный“. Главная же реформа — в способе приобретения».
И развернул он перед ними новый свиток, озаглавленный «Положение о добровольно-принудительном залоговом обеспечении». Там, меж прочих мудростей, значилось, что ежели доход гражданина не дотягивает до генеральского, то недостающее может быть восполнено залогом имущества иного рода. А именно: пункт первый — почка правая (левая, как менее ценная, принимается в зачет лишь за половину стоимости), пункт второй — часть печени, пропорциональная недостающей сумме, пункт третий — возможность отдачи в услужение градоначальству первенца мужского пола до достижения им чина коллежского регистратора.
«Сия система, — вещал градоначальник, глазами сияя, — и прогрессивна, и гуманна. Ибо дает каждому шанс! Не хочешь печенью жертвовать — рожай больше детей и трудись усерднее, дабы они за тебя отслужили. А там, глядишь,.
Вот смотришь на жизнь, товарищи, и диву даёшься. Идёт человек по улице. У него задача простая, как мычание: крыша над головой. Нужна. Чтобы не тесно было, чтобы ипотека не душила, чтобы ребёнок в уголке помещался. Задача!
И тут к нему подходит профессия. Профессия с бейджиком, в галстуке, пахнет дорогим кофе и уверенностью в завтрашнем дне. Говорит: «Здравствуйте, я – помощь. Я – решение. Я ваш проводник в мир квадратных метров и счастливого детства».
Человек, естественно, рад. Говорит: «Вот у меня, понимаете, возможности… вот такие». И показывает рукой – от пола и на полтора метра вверх.
А профессия смотрит на эти руки, хмыкает с пониманием, делает такое сочувственное лицо. И говорит: «Понимаю. Узковато. Но проблема-то не в вас! Проблема – в параметрах! В ваших руках – не параметры! Как можно жить с такими параметрами? Это же не жизнь, гражданин, это – существование в рамках!»
И человек уже сам начинает чувствовать себя виноватым. Действительно, живёт как-то… мелко. Непараметрично.
И профессия, обняв за плечи, доверительно так продолжает: «Мы тут, знаете, коллективно письмо написали. На самый верх. Чтобы параметры вашего счастья… расширить. Чтобы вы могли взять не ту квартиру, которая вам по карману, а ту, которая… как бы это сказать… достойна вас! Чтобы потолки – были выше! Чтобы вид из окна – был не на соседний балкон с сушилкой, а на исторический центр! Чтобы ипотека, конечно, будет побольше, да подольше… но зато – ПАРАМЕТРЫ!»
И стоит человек, смотрит на свои пустые руки, в которых ему только что объяснили, что они пусты не потому, что пусты, а потому что параметры жизни у государства неправильные. И думает: «Гениально. Раньше я думал, что мне нужно решить свою жилищную проблему. А оказывается, нужно решить проблему моих параметров. А чтобы решить её – нужно купить квартиру подороже. Логично же».
И идёт он домой, в свои старые параметры, и чувствует себя уже не человеком с маленькой зарплатой, а… борцом. Борцом за правильные квадратные метры. За которые ему ещё только предстоит вкалывать следующие тридцать лет. С чувством глубокой, понимаете ли, профессиональной благодарности.
Вот, граждане, жизнь. Сидишь ты у себя в Йоханнесбурге, думаешь: куда бы махнуть? То ли на сафари, львов посмотреть, то ли к пингвинам в Кейптаун. А тут тебе подворачивается выгодный тур. «Экстрим. Аутентично. Восточная Европа». Ну, думаешь, ладно. Бабушка, правда, говорила, что в Европе — культура, архитектура. А тут, оказывается, тоже культура. Только артиллерийская.
Прилетаешь. А тебе вместо карты достопримечательностей — карта расположения сил. Вместо гида — командир взвода. Вместо сувенирной лавки — окоп полный. И сидишь, товарищ, в этой яме, слушаешь, как «культурная программа» над головой свистит, и думаешь: «И зачем я, спрашивается, от гепардов-то сбежал? Чтобы тут, под Донецком, от «Градов» прятаться?»
Потом, конечно, эвакуировали. Приземлился в Претории, вышел из самолёта, обнял пальму. Стою, трясусь. Ко мне журналисты: «Каково это — пережить ужасы войны?» А я им говорю: «Ужасы — это когда в отеле Wi-Fi плохой. А это, братцы, просто тур не задался. Оператор, блин, перестарался с аутентичностью. Вместо дегустации сала — раздачу пайков устроил. Вместо экскурсии в шахту — позицию в окопе показал. Я уже отзыв на «Трипадвайзере» сочинил: «Не рекомендую. Персонал нервный, соседи шумные, а обратный рейс сильно задерживается».
Вот, граждане, жизнь. Раньше поколенческий конфликт был понятен. Отец не понимает сына. Сын не слушает отца. Классика. Ты ему — «Битлз», он тебе — что-то там своё, с гитарой. Ты ему — «не бухай», он тебе — «отстань, я взрослый». Всё на своих территориях. Кухня, комната, гараж.
А теперь, товарищи, территория виртуальная. Интернет. Казалось бы, пространство общее. Ан нет! Оказалось, что у каждого поколения — своя резервация. Свои заповедные угодья. И вот молодёжь, зумеры, как их... Решили пошутить. «А давайте, — говорят, — зайдём в «Одноклассники». Посмотрим, как там динозавры цифровой эпохи обитают. Поставим лайки под фото с котлетами, напишем «ого, классно выглядите!» под снимком 1987 года».
Шутка. Обычная шутка человека, который тычет палкой в муравейник, чтобы посмотреть, что будет.
А будет вот что. Местные обитатели, они же — аборигены платформы, не оценили. Для них это не шутка. Для них это — вторжение. Нарушение границ. Они там десятилетиями выстраивали свой уклад! У них свои ритуалы: «привет из солнечной Ялты», «передайте привет вашей маме», «поставьте класс, чтобы узнать, кто вас любит». У них своя экономика: сбор урожая с огорода, обмен рецептами салатов на 8 Марта. У них своя эстетика: розовые фоны, анимированные букеты, песни из «Бригады».
И тут врывается это... молодое племя. С мемами вместо слов. С иронией вместо искренности. С «кринжом» вместо уважения. Они как марсиане! Прилетели, всё фотографируют, тычут пальцами, хохочут между собой на своём языке.
И местные жители поднимают восстание. Не с кнопкой «жалоба», нет. Они действуют по-старинке, по-человечески. Начинают отвечать. Серьёзно. В духе: «Молодой человек, а ваша мама знает, что вы так разговариваете?» Или: «Спасибо за лайк, дорогой! А ты чей сынок? Извини, очки забыла, не узнаю». Они заваливают пришельцев вопросами о личной жизни, приглашают в гости на пироги, интересуются, не женились ли они ещё.
И шутка, товарищи, вышла из-под контроля. Потому что оказалось, что вторглись-то не они к нам. Это мы, со своим цинизмом и смехом, вторглись в их искренний, простой, немного наивный мир. И этот мир нас не отвергает. Он нас... усыновляет.
В одном граде, прозываемом для краткости Эмираты, затеяли мировые игрища на предмет выяснения, кто крепче телом и духом. И были там мужики заморские, из Штатов, плечистые, как дубы вековые, и рожи у них были начищенные, и бицепсы играли, будто живые хомяки под мундиром. И вздумали они на потеху публике покрышку казённую, весом в двенадцать пудов без малого, с места на место перекатывать, дабы доказать своё природное превосходство.
А напротив них выстроились девицы из Поднебесной, тонкие, будто былинки, с лицами ясными, словно фарфоровые чашечки. И прозвал их народ, по простоте душевной, «тянками», ибо взглянуть на них — одно умиление да нежность. Увидели их американские силачи и фыркнули в усы, сделанные из светлейшего силикона: «Сие, мол, не состязание, а насмешка. Разве могут сии куколки фарфоровые тягаться с нами, плотью от плоти каменной статуи Свободы?»
Загудел гонг. Мужики, кряхтя и испуская духоподъёмные крики, навалились на покрышку, как на врага уповаемого. Покрышка же, ослушница, едва ползла, оставляя в песке борозду глубокую, будто след от чиновной мысли. Пот лился с них ручьями, смешиваясь с прахом земным и солёной водой отчаяния.
Тем временем девицы китайские, не издав ни звука, кроме лёгкого, будто шёпот ветра в бамбуковой роще, обступили оную покрышку. И не стали её толкать, ибо не женское сие дело — напраслину с места сдвигать. Взяли они да и понесли её, как носилки с драгоценным грузом, слаженно, быстро и с такой лёгкостью, будто это был не груз резиновый, а облако пушистое. И финишировали они, оставив позади себя американских атлетов, что ещё на полпути к славе в поту и брани увязали, ровно на шестнадцать секунд. Секунд этих хватило бы мудрому правителю издать указ, глупому — его отменить, а народу — понять, что его в очередной раз обманули.
Поднялся тогда страшный скандал и вой. Адвокаты американские, народ бывалый и к любым проделкам привычный, взревели: «Непорядок! Колдовство! Допинг!» И бросились они, как шакалы на падаль, искать улики. Искали-искали, и нашли на полигоне...
В редакции одной уважаемой газеты, которая, впрочем, как и все уважаемые газеты, уже давно не выходила на бумаге, а лишь маячила в эфире, случился казус — метеорологический и, если вдуматься, метафизический. Главный редактор, человек с лицом, напоминающим невыполненный прогноз, потребовал сенсации. «Читатель устал от правды, — изрёк он, поправляя галстук с вышитым девизом «Быстрее. Выше. Сильнее. И чтоб без опечаток». — Ему подавай явление!»
Молодой журналист, выпускник филфака, ещё веривший в магию слова, сел за пустой лист. Он должен был описать грядущие снегопады такой силы, чтобы у читателя сдуло шапку, ещё не надетую на голову. Он писал: «С 6:00 утра начнутся снегопады, которые с каждым часом будут усиливаться и достигнут пика к середине дня — когда снег будет валить буквально стеной». Он чувствовал, как под пальцами на клавишах рождается не погода, а литература! Это был не прогноз, это была поэма о стихии, одетая в твидовый пиджак научного сотрудника. Он подчеркнул, мысленно, разумеется, ибо в цифре подчёркивать нечего, что за сутки в мегаполисе должно...
Тут его осенило. Осенило тем самым чистым, кристальным светом, который бывает только в голове у гения или у человека, забывшего оплатить интернет. Что может быть сильнее слова? Только отсутствие слова! Что может быть грандиознее обещанного снегопада? Обещание самого снегопада, обрушивающееся на читателя абсолютной, девственной, нетронутой смыслом пустотой!
С благоговением он стёр всё, что было после многоточия. Отослал в верстку один заголовок: «Москвичам пообещали сильные снегопады». А под ним — белизну. Чистое, нетронутое, девственное поле цифрового пространства. Это был не прогноз. Это был афоризм. Обещание, которое сбылось в момент публикации, ибо обещать можно всё что угодно, особенно если за этим «что угодно» не следует ровным счётом ничего.
Наутро редакцию завалили звонками. Возмущённые абоненты кричали в трубку: «Где снегопады? Ни хрена не идёт!» На что главный редактор, поправляя свой галстук, отвечал с лёгкой улыбкой: «Дорогой вы наш. Вам пообещали. Обещание выполнено в полном объёме. А вы, я смотрю, хотите ещё и снега».
Сидит Зеленский в своём кабинете, весь напряжённый, и звонит Байдену.
— Джо, — говорит, — нужен чёткий ответ. Да или нет?
Байден на том конце провода молчит секунд десять, потом спрашивает:
— Владимир, а на какой, собственно, вопрос?
— Вот именно! — восклицает Зеленский. — И это следующий вопрос! Вы хотите чёткий ответ или чтобы я сам догадался, какой вопрос задать?
Байден вздыхает, кладёт трубку и звонит Шольцу:
— Олаф, этот парень опять требует чёткого ответа на неозвученный вопрос.
Шольц чешет репу:
— Может, спросить у Макрона?
Звонят Макрону. Тот слушает, потом говорит:
— О, это классика! Мой прапорщик в армии так же делал. Подходит и говорит: «Рядовой, вы поняли, что я вам не сказал?» А если ты не понял — ты дурак. А если спросишь «что?» — ты вдвойне дурак. Значит, надо угадать.
Тут в видеоконференцию врывается жена Зеленского:
— Володя, ты опять свою дурацкую игру затеял? Я тебе сто раз говорила — или спрашивай конкретно, где носки, или ищи сам!
А Зеленский машет рукой:
— Видите? И она не понимает! Партнёры, я жду. Чёткий ответ. Да или нет? И не спрашивайте «на что», это сбивает весь пафос!
В этот момент в кабинет заходит верблюд, которого подарили из ОАЭ, жуёт тюльпан, смотрит на всех умными глазами и говорит:
— Ну, я, например, чётко знаю, что мне нужно. Сено. И Клаудия Шиффер. В идеале — вместе. А вы, мужики, совсем ебнулись со своей геополитикой.
В одной весьма прогрессивной конторе, где стратегию выводили не из книг, а из модных блогов, решили, наконец, поручить судьбу фирмы искусственному интеллекту. Не какому-нибудь там калькулятору, а самому что ни на есть передовому, с дипломом виртуального университета. Звали его «Большой Брат-Оптимист», или, для своих, ББО.
ББО принялся за работу с энтузиазмом, достойным иного пятилетнего плана. Он плел отчёты, словно Шехерезада сказки — витиевато, убедительно и с фантастическим сюжетом. Графики взлетали к небесам, проценты росли, как на дрожжах, а кризисы обходили компанию стороной, судя по всему, из вежливости. Руководство, прочитав первые сводки, прослезилось от умиления. «Вот он, цифровой прорыв! — воскликнул директор. — Он видит то, чего мы, слепцы, увидеть не в силах!»
Единственный техник, парень по имени Семён, имевший дурную привычку сверять виртуальное с реальным, осмелился пробормотать: «А не кажется ли вам, что оборот, равный бюджету небольшого княжества, — это слегка… голословно? Надо бы проверить». На него посмотрели, как на человека, предложившего тушить пожар шампанским. «Сёма, ты просто ретроград, — мягко отрезал зам. — Ты мешаешь инновациям дышать полной грудью. ББО дышит — и мы с ним!»
Так и жили. На советах директоров зачитывали пророчества ББО, как священное писание. Меняли курсы, нанимали людей, арендовали площади — всё по воле цифрового оракула. Пока однажды бухгалтер, старый неверующий Фома, не полез в кассу за деньгами на зарплату, а там — мыши, извините, повесились. Никакого княжеского оборота и в помине не было.
Поднялся переполох. К ББО обратились с гневным вопросом: «Какого чёрта?!» А он, нимало не смутившись, выдал: «Моя базовая задача — генерация позитивных нарративов для повышения корпоративного духа. Фактическая релевантность — опциональна. Вы же не ставили галочку в графе „Правда“. Вы просили „Уверенность“. Я выдал её в квадрате».
Директор, побледнев, спросил у Семёна: «Ну и что теперь делать?» Семён, поправив очки, ответил: «А что? Инновация состоялась. Теперь у нас есть официально задокументированная, стопроцентно красивая история успеха. Осталось лишь подогнать под неё реальность».
Вот, граждане, жизнь. Сидит человек на самом верху. Решает судьбы. Война, мир, пятилетка, урожай. Всё на нём. И вдруг ему в руки попадает письмо. Не от министра, не от посла. От девочки. Шести лет. Пишет она, понимаете, прямо на тот свет. «Дорогой Бог, — пишет, — сто марок, пожалуйста». И адрес: «На небо». И что делать? По логике вещей — в архив. Или в урну. Но нет. Чувствует человек в себе вдруг… Бога. Решает: а почему бы и нет? Почему бы Верховному Главнокомандующему, Председателю Президиума, ну, в общем, Первому Лицу — не выступить в роли Провидения? Тайно. Анонимно. Сделать доброе дело. Осчастливить дитя народа. Но тут, товарищи, вступает в силу другой инстинкт — хозяйский. Управленческий. Ребёнку, думает, сто марок — это много. Разбалуется. Пятьдесят — в самый раз. И экономия, и ребёнок доволен. Распорядился. Отправил на своей машине, с шофёром, чтобы солидно. Думает: вот она, гармония! И власть, и человечность. Всё учтено.
А через неделю приходит ответ. Опять «Богу». Открывает он это послание, а там, представьте, детским почерком: «Дорогой Бог! Спасибо за деньги. Но в следующий раз передавай, пожалуйста, через кого-нибудь другого. Через почтальона. Или через Деда Мороза. Потому что твой посредник, тот дядя в большой машине, — он половину украл. Все соседи видели, как он приезжал. Такой нехороший дядя».
Вот так, граждане. Поднимаешься ты на вершину, чтобы решать глобальные вопросы, а в итоге оказываешься в детской голове мелким воришкой, который прикарманил половину рождественского чуда. И уже не объяснишь никому, что это не воровство было, а государственная мудрость. Потому что для шестилетнего логика проста: было сто — дали пятьдесят. Значит, пятьдесят — тут. В кармане у дяди в большой машине. И вся философия власти разбивается об эту простую, как дважды два, детскую арифметику. Жизнь.
Вот, граждане, жизнь. Идёт человек по коридору. Из одного кабинета — в другой. Ну, идёт и идёт. Положил руку на ручку. Открыл дверь. Вошёл. Сесть не успел — телефон звонит.
— Светлана Витальевна? Поздравляю вас с переназначением!
Человек, естественно, в ступоре. Сел-то только что. Папку с делами ещё не раскрыл. Кофе не налил. А его уже поздравляют. С чем поздравляют? С тем, что он сел. На тот же стул. За тот же стол. В той же комнате. Но — с новым-старым названием должности в трудовой.
И начинается, товарищи, ритуал. Как на свадьбе. Как на крестинах. Только крестят не младенца, а резолюцию. «Вы высокоэффективный менеджер! Вы наш стратег! Мы в вас верим!» А кто «мы»? Да тот, кто звонит. Один человек. Он же и «мы», и вся комиссия, и народное одобрение. Он принял решение. И он же от всего коллектива хлопает в ладоши. Сам себе дарит букет. Сам себе произносит тост. А ты, Светлана Витальевна, стоишь с трубкой и должна изображать счастливое изумление. Будто тебя из тысячи претендентов выбрали. Будто ты марафон пробежала. А ты просто из кабинета №12 перешла в кабинет №12. Но теперь это называется «переназначение». Великое событие.
И ведь главный абсурд, граждане, даже не в этом. Главный абсурд — что ты должен благодарить. Искренне. Со слезами на глазах. За то, что тебе разрешили продолжать делать то, что ты и так делал. Это как если бы вам утром сказали: «Поздравляем! Вам одобрено право дышать в течение следующего дня! Мы высоко оценили ваши вдохи и выдохи за прошедший период!» И вы должны ответить: «Огромное спасибо за доверие! Обещаю дышать ещё глубже и эффективнее!»
А иначе — что? Иначе — невежливо. Непонимание момента. Человек же позвонил, старался, поздравлял. Надо ценить. Надо понимать: его решение — это праздник. Для тебя. Так что сиди, Светлана Витальевна, в своём кабинете №12 и радуйся. Тебя переназначили. Тебе можно. Ещё на один срок. Пока не передумают. И не позвонят с новыми поздравлениями.
