В городе Омске, что стоит подобно несокрушимому бастиону на реке Иртыш, случилось происшествие диковинное и поучительное. Два юных отрока, коих возраст едва ли позволял им в полной мере осознать разницу между казённым и своим, умудрились учинить пакость с летательным аппаратом, именуемым «вертолёт», коий, как известно, есть собственность военного ведомства и неприкосновенен, как сон губернатора.
Всколыхнулись чиновники, зашевелились, словно муравьи в потревоженной куче. Составили акт, взвесили, измерили и, прикинув на особых, казённых счётах, вывели сумму ущерба. Сумма сия возвысилась до 668 миллионов рублей, что, по разумению обывательскому, есть стоимость доброго десятка усадеб с крепостными душами или, на худой конец, трёхлетний доход целого уезда, собранный с мужиков до последней потной копейки.
И вышло предписание: взыскать означенную сумму с означенных младенцев. «Пусть возместят!» – прогремел глас начальственный, и эхо его покатилось по канцелярским коридорам, приводя в трепет мелких сошек.
Возник, однако, вопрос практический: каким манером взыскать? Имущества за душой у отроков, кроме карманных ножиков да смутных надежд на будущее, не имелось. Родители их, люди небогатые, и за долги по квартплате трепетали. Тогда мудрые головы из губернского казначейства, вдохновлённые реформаторским духом новейшего времени, предложили план гениальный и спасительный.
«Поскольку, – изрекли они, – сумма взыскания есть величина постоянная, а жизнь человеческая, по милости Господней, длинна, то надлежит обратить её в вечную, наследственную ренту. Пусть платят по грошу, но до скончания века своего. А коли умрут, не расплатившись, – долг перейдёт на детей их, а с детей – на внуков, и так вплоть до седьмого колена. Сие будет и справедливо, и назидательно для потомства».
Так и порешили. И живут теперь те два юных россиянина, уже не столь юных, с клеймом казённого должника на челе. Жениться боятся, дабы не ввергнуть в кабалу потомство. На службу не берут – кто ж заложника военному ведомству в штат поставит? Ходят они по тому самому Омску, словно два живых памятника финансовой мудрости, а вертолёт тот, новый, давно уже в строю стоит и по небу летает, бодро и грозно.
В славном граде Глупове, озабоченном, как водится, не столько благом обывателей, сколько отчётностью оного, случилась диковинная реформа. Градоначальник Ферапонт Сидорович Трахтенберг, муж, известный скорым умом и крепким словцом, узрел в статистике вопиющую несообразность: народ, по данным подьячих, в кинотеатры ходить перестал, предпочитая смотреть на стену и размышлять о судьбах отечества. «Какого хрена? — воскликнул градоначальник, поправляя на брюхе орденскую ленту. — Непорядок! В отчёте губернатору будет значиться: „народ без зрелищ“! Сие пахнет вольнодумством!»
Созвал он, по обыкновению, особую комиссию из отъявленных бюрократов и одного полупьяного мечтателя, для вида. Долго думали, как приохотить народ к кинематографу, дабы и отчётность блестела, и казна не оскудевала. Предлагали указ об обязательном посещении с отметками в паспорте; советовали обложить налогом тех, кто смотрит в стену, усматривая в сем акте несанкционированный сеанс. Но всё сие было либо хлопотно, либо не доходно.
И вот осенило мечтателя, которого на сей раз случайно не перебили. «А что, ваше превосходительство, — прошептал он, — если сделать кино… бесплатным? Народ повалит валом! А в отчёте напишем: „В целях духовного обогащения населения и отвлечения от вредных мыслей введена прогрессивная модель благотворительного кинопоказа“».
Мысль сия, несмотря на свою очевидную благость, повергла комиссию в ступор. «Бесплатно? — завопили чины в один голос. — Да это же подрыв основ! Это… это социализм, ей-богу!» Но Трахтенберг, муж решительный, уже уловил в предложении сладкий дух грядущего рапорта. «Молчать, щенки! — прогремел он. — Реформа будет! Но, дабы не сеять смуту, бесплатным объявим раздел… „Ужасы и апокалипсис“. Пусть народ, ежели так жаждет халявы, халявы и получает — в надлежащем, так сказать, оформлении».
И порешили. Открыли в Глупове «бесплатные кинотеатры», куда и пустили единственную приобретённую казною картину — «Храм костей, или 28 лет спустя после указа о благонадежности». Картина, говорят, была престрашная: зомби там разные ползали, мир рушился, и вообще, сплошная аллегория.
Вот, граждане, погода. На Чукотке, в Анадыре, ветер такой, что человека, как пушинку, на три квартала относит. Пятьдесят метров в секунду. Пешеход, значит, цепляется за воздух, перебегает от одного столба к другому, как разведчик под огнём. Жизнь превращается в сплошной короткий забег на выживание. Вопрос один: добегу или нет? Не до работы, не до магазина – до следующего столба, товарищи!
И что же нам официально сообщают? Какая главная опасность? Ураган? Нет. Смертельный ледяной шторм, сбивающий с ног? Тоже мимо. Главная опасность, согласно мудрому предупреждению властей, – это, внимание, ветхие конструкции. Заборы, сарайчики, будки, может, киоск «Союзпечать» допотопный.
И понимаешь всю глубину мысли! Получается, сам по себе ветер, который может тебя поднять, пронести над городом и аккуратно положить в сугроб за чертой жилой зоны – это так, ерунда. Фон. Элемент пейзажа. А вот если этот самый ветер, не приведи бог, сорвёт с петель дверь старого сарая или отломит кусок шифера с крыши – вот тогда, да, тогда пиши пропало. Вот тогда – реальная угроза.
Выходит, человек – существо упругое, отскакивает. А вот конструкция ветхая – она, зараза, непредсказуемая. Она на голову может свалиться. И в этом весь наш, граждане, подход к безопасности. Не стихии опасаться, которая воет и сметает всё. Опасаться её последствий на фоне нашей же ветхости. Не ветер страшен, а то, что от наших же построек отвалится. Потому что от ветра, может, и отскочишь. А от упавшей таблички «Осторожно, сосульки!» – уже вряд ли. Вот и вся философия. Беги от столба к столбу, но смотри вверх – не качается ли что-нибудь ржавое. Жизнь, она вообще опасная штука. Но главная опасность – это, как выясняется, наша же давно не ремонтированная действительность.
В одном весьма могущественном, но оттого не менее глупом заокеанском граде правил градоначальник по имени Трактмейстер. Был он муж тщеславный и обуреваемый идеями великими, кои, подобно метеоризму, посещали его внезапно и требовали немедленного исхода. Однажды, разглядывая карту, узрел он обширнейшую территорию, именуемую Ледяною пустынею, что лежала под скипетром соседнего, старого и дряхлого королевства.
«Сия земля, — возопил Трактмейстер, ударив кулаком по глобусу, — есть очевидное продолжение нашего града! Ибо она большая, а мы — великие. Надобно её присоединить!»
Созвал он своих стратегов, мужей, чьи мозги от долгого размышления о войне высохли и заскорузли, подобно старым сухарям. «Господа! — вещал градоначальник. — Предлагаю обсудить план молниеносного вторжения в Ледяную пустыню. Каковы будут наши действия?»
Стратеги, почесав затылки, представили план на пятистах листах, где было расписано всё: от высадки десанта на айсберги до построения снежных фортов в виде орлов. «А какая, собственно, цель?» — осмелился спросить один юный писарь. «Цель, болван? — загремел Трактмейстер. — Цель — обладание! Ибо что не лежит в наших границах, то лежит неправильно!»
Однако прежде чем отдать приказ о наступлении, осенила градоначальника мысль, столь же простая, сколь и гениальная: «А не купить ли нам эту пустыню? Было бы куда как экономнее!» И отправили они посольство с мешками злата к старому королю.
Король, человек учтивый, выслушал послов, попросил повторить сумму, вежливо улыбнулся и велел слугам выпроводить гостей вместе с их златом, дабы не засорять дворец. А на прощание пробормотал: «Продать землю? Да мы, кажется, уже не в восемнадцатом веке, милостивые государи».
Вернулись послы ни с чем. Разъярился тогда Трактмейстер. «Что ж! — кричал он, топая своими золочёными башмаками. — Не по-хорошему, так по-хорошему! Готовьте план вторжения! Самый подробный!»
И трудились стратеги не покладая рук, чертили карты, вычисляли, сколько понадобится полушубков и средства против обморожения.
В городе Глупове по случаю небывалого экономического роста было устроено торжественное собрание. Градоначальник, Ферапонт Силыч Брюхан, восседая на возвышении, изволил читать доклад, коим доказывал, что реальный курс рубля возрос до небес и что от сего возвышения всякому обывателю стало жить легче и привольнее.
— Цифирь, — вещал градоначальник, потрясая бумагою, — вещь упрямая! Она, сударь ты мой, не солжёт! На одну целую и девять десятых процента возвысился курс наш реальный! Сие есть плод мудрого правления и реформ, кои, не щадя живота своего, проводим мы, отцы ваши!
Народ слушал, чесал в затылке и молчал, ибо в карманах у него, кроме дыр, ничего реально не прибавилось. Один же мужик, по имени Еремей, человек простой, но любознательный, осмелился подойти к столу, за коим сидели мудрые статистики, вычислявшие сей благодатный курс.
— Осмелюсь спросить, ваше высокоблагородие, — начал Еремей, сняв шапку, — курс-то он где реальный-то пребывает? Ибо я в лавке купца Трахтенберга за ту же бумажку в три рубля ныне получаю осетрины менее, нежели вчера, а он мне и говорит: «У тебя, Еремей, курс нереальный, а у меня цена — самая что ни на есть реальная».
Собрание замерло. Статистики переглянулись. Один из них, самый учёный, с очками на носу, хмуро буркнул:
— Мужик, ты не путай! Курс реальный — он для отчётности. Он абстрактный, так сказать, идеальный. Он парит в эмпиреях, соприкасаясь с валютами основных торговых партнёров! А то, что у тебя в лавке или на заправке, — это, братец, курс феноменальный, эмпирический, можно сказать, бытовой. Разные категории! Ты в категориях не путайся!
— Так как же мне, ваше высокоблагородие, — не унимался Еремей, — своим реальным курсом в лавку въехать? Чтобы Трахтенберг мне осетрины по той же цене отпустил?
Тут градоначальник Брюхан, видя, что разговор принимает опасный оборот, встал и возгласил:
— Мужика — вон! Он подрывает основы финансовой стабильности, смешивая высокую материю с какой-то там осетриной! Реальный курс — он для умов просвещённых, а не для твоего, Еремей, брюха! Чтоб духу твоего здесь не было!
В славном городе Глупове, издревле разделённом на два конца — Партенопейскую слободу и Волчий посад — зрела великая распря. Не о хлебе насущном, ибо его и в помине не было, и не о справедливости, коей отродясь не водилось, но о первенстве в игре в ножной мяч. Жители Партенопейской слободы, люди горячие и суеверные, поклонялись некоему аргентинскому идолу Диего, в честь коего даже выстроили гигантскую урну, именуемую «чашей», и полагали, будто одно его имя, высеченное на вратах, приносит победы. Обитатели же Волчьего посада, народ чванливый и бюрократический, кичились своим столичным происхождением и тем, что некогда их предок, волк по кличке Ромул, основал не то город, не то кабак.
Сошлись они на нейтральном выгоне, дабы решить спор не кулаками, что было бы разумно и по-глуповски, но бегом за кожаным пузырём. И был поднят страшный шум, крик и свист, коими глуповцы привыкли заменять всякое разумное действие. Казалось, сама судьба висела на волоске. Но был в Глупове градоначальник, отставной ротмистр Трахтенберг, муж с прозорливым умом и циничной душой. Сей администратор, наблюдая за брожением умов, узрел в оном не угрозу бунта, но дивную возможность.
«Эх, народ-дурак! — размышлял он, похаживая по кабинету и поплёвывая в потолок. — Кипятится из-за какого-то пузыря, а о главном и не помышляет! Главное же есть — чтобы казна не оскудевала, а градоначальничий карман, как говорится, не знал засухи».
И повелел он своим писарям, людям бойким на выдумку, составить «Ведомость о помыслах народных касательно дерби солнечного». Началась сия ведомость пространными рассуждениями о седой старине, о вражде слобод, о семиматчевом безвыигрышном странствии волчан на чужое поле, что придавало тексту вид глубокомысленной исторической хроники. Потом, сбившись на тон пророка, автор вопрошал: «Сделает ли волчица шаг навстречу Лиге избранных, или падёт, сражённая партенопейским гневом?» Читатель, уже вовлечённый в сию пучину страстей, готовился услышать разгадку, мудрый совет или гневную филиппику.
Но тут, вне.
Встречаются два приятеля, оба — люди начитанные и к приватности чувствительные, как герои Достоевского к идее.
— Представляешь, — говорит один, нервно поправляя очки, — в нашем общем цифровом амбаре, этом, как его, Телеграме, теперь можно воздвигнуть магический частокол. Нажал тумблер — и твой собеседник лишается священного права кликнуть по стрелочке «переслать». Физически лишается! Будто палец его, занесённый над экраном, встречает незримую силу Кирпичного Забора.
— Удивительно, — отвечает второй, задумчиво глядя в пустоту. — Весь двадцатый век философы бились над проблемой Другого. Сартр, например, утверждал, что ад — это другие. А теперь выходит, что ад — это когда другие не могут процитировать тебя в чате с третьими. Прогресс налицо. Борются не с причиной — то есть с непреодолимым человеческим желанием сплетничать, как старухи у подъезда, — а со следствием. Воспитывают не ответственность, а бессилие кнопки. Великолепно!
— Именно! — восклицает первый. — Я вот уже всем своим контактам эту штуку включил. Чувствую себя этаким цифровым графом Монте-Кристо, который раздаёт недоверие направо и налево. Написал жене: «Купи хлеба». И знаю — это навеки останется между нами. Никто, даже тёща, не узнает о моей смелой кулинарной инициативе.
— А я, — говорит второй, делая многозначительную паузу, — не стал.
— Не стал? Но почему? Ты же всегда ратовал за святость личной переписки! Цитировал Бродского: «Никто не вправе рыться в чужом белье, особенно если оно грязное»!
— В том-то и дело, — вздыхает второй. — Я включил эту функцию только в одном диалоге. В том, где общаюсь сам с собой. А то вчера написал себе блестящую идею для рассказа, а сегодня утром переслал её себе же — и она мне уже не понравилась. Вот это и есть настоящая угроза приватности, дорогой мой. Когда твоё вчерашнее «я» предаёт сегодняшнего тебя с помощью кнопки «поделиться». С остальными-то как-нибудь договоримся. А вот с самим собой нужен железный занавес. Или, если угодно, магический щит.
Сижу я как-то на кухне, жена блины печёт. Нормальные, русские, на сметанке. А по телеку передача про Францию идёт. Ведущий, такой весь из себя с сигарой, говорит: «А вот, месье, изысканный деликатес — блины, маринованные в сорокаградусном кальвадосе! С яблочным сиропом и корицей! Подавать со взбитыми сливками!»
Жена аж ложку обронила: «Ромка, ты слышишь? Это ж гениально! И поел, и выпил! Два в одном! Надо попробовать!»
Я ей: «Люба, ты в своём уме? Это же Франция! У них там улитки под коньяком, лягушки в шампанском. У них даже верблюд, если приедет, уйдёт в запой и начнёт цитировать Бодлера. А у нас — реальность».
Тут как назло, дверь срывает мой друг детства, прапорщик Семёныч. Весь вид помятый, но глаза горят идеей. Орёт с порога: «Рома! Мировая новость! В гипермаркете „Перекрёсток“ нашёл!» — и швыряет на стол банку. Смотрю — блины в желе. На этикетке: «Блинчики „Парижские“. Со вкусом кальвадоса и корицы».
Жена хлопает в ладоши: «Вот! Прогресс!»
Открываем. Запах, будто в общежитии художников-неудачников уборку затеяли. Спирт, яблоки и тоска. Семёныч, недолго думая, вилкой шмякает блин в рот, жуёт. Лицо становится задумчивым. Потом говорит: «Ну, блин. Такой же, как у тебя, Любаша. Только твой — с душой, а этот — с претензией. И пьянеешь от него почему-то не тело, а самооценка».
Жена пробует, морщится: «Сухо. И кальвадос как будто не пили, а им мыли пол. И где взбитые сливки?»
Семёныч достаёт из кармана пузырь дешёвого портвейна «Агдам» и стаканчик сметаны из столовой. Наливает, закусывает нормальным блином, смазанным сметаной. Делает глоток, смотрит на банку с «Парижскими» блинчиками и выдаёт кульминацию:
«Понял! Это не еда. Это — готовое оправдание. Приходишь домой пьяный, жена спрашивает: „Опять нажрался?!“ А ты ей: „Душа! Я не пил! Я… французской кухней баловался. Блинами маринованными“. И пока она будет в интернете проверять, есть ли такой рецепт, ты уже проспишься».
Сидят как-то вечером мужик с женой на кухне, смотрят новости. Там Захарова, вся в белом, с таким серьёзным лицом, как у прапорщика на построении, Зеленского за мат отчитывает. Говорит: «Это недопустимо! Глава государства! Культура речи!»
Мужик хмыкает в борщ:
— Да уж. Это ж надо, так опуститься. При Клаудии Шиффере такого бы не позволили.
Жена на него косится:
— При чём тут Шиффер? И когда это ты с ней общался, позволь спросить?
— Фигурально выражаюсь! — отмахивается мужик. — Просто раньше, при царе Горохе, дипломаты хоть с верблюда матерились, но в микрофон — чистым литературным языком, с придыханием. А сейчас что? Один в кадре — «бл*дь», другой в ответ — «нацист». Цирк, а не политика. Я им одно скажу: идите вы на хуй.
Жена вздыхает:
— Ну вот, ты тоже опускаешься. Совсем культурный уровень упал.
— Я не опускаюсь! — возмущается мужик. — Я — частное лицо! У меня лицензия на мат есть! В кошельке лежит, рядом с правами на управление женой! А они-то, голубчики, на чьи деньги матерятся? На наши, налогоплательщиков! Значит, должны материться качественно, с расстановкой, с выверенной семантикой, а не как портовый грузчик! За это я, собственно, налоги и плачу!
Помолчали. Потом жена спрашивает:
— И как, по-твоему, должен звучать дипломатически выверенный мат?
Мужик задумался, почесал затылок.
— Ну, например… «Уважаемый господин президент, в свете последних событий мы вынуждены вежливо предложить вам совершить половой акт с самим собой, желательно в направлении, противоположном нашему государственному интересу. С глубоким, бл*дь, уважением».
На кухню зашёл кот, потянулся. Мужик на него посмотрел и вдруг говорит жене:
— Понимаешь, в чём главный абсурд? Вот верблюд. Ему вообще похуй. И он — единственный, кто сохраняет нейтралитет и моральное превосходство в этой всей истории.
Жена встала, помыла свою тарелку. Поставила на место. Развернулась к мужу и произнесла с ледяной дипломатической улыбкой:
— А теперь иди, дорогой, на хуй. Но аккуратно, чтоб посуду не разбить. Это моя суверенная территория.
В губернии N, известной своим благочинием и исправным поступлением податей, случилась реформа. Градоначальник, муж преогромнейшего ума, озаботился тем, что номера на телегах и тарантасах обветшали и цифры на них стёрлись, отчего казённый интерес, заключавшийся в немедленном опознании провинившегося возницы, терпел урон. «Надо, – изрёк градоначальник, – обновить. И чтоб прогрессивно, с прицелом на будущие столетия». И повелел он выдать номера новые, с кодом «133», каковой, по его разумению, означал «единый, трижды помноженный на успех».
Народ, как водится, принял новшество молча, ибо привык. Однако вскорости обнаружился курьёз, достойный пера летописца. Код «133», как на грех, совпал с телефонным кодом города В., лежавшего за пятьсот вёрст и славного лишь своим свечным заводиком и неукротимым упрямством тамошних обывателей.
И пошла писать губерния! Мужик Игнат, завидев на дороге лихую тройку соседа-кулака Гордея, вознамерился было по старой памяти номер запомнить, дабы в волостном правлении на него, стервеца, накатать ябеду за пыль столбом. Записал: «133-451». Вечером, дабы уточнить детали, взял Игнат трубку говорящего телефона (редкость неслыханная, в трактире за рубль в час) и, отважно накрутив «133-45-1», потребовал соединения. И услышал в ответ хриплый голос: «Справочная города В., слушаю». Игнат, ошеломлённый, пробормотал про тройку и пыль. «Тройку бить не можем, – отрезал голос, – а насчёт пыли обратитесь в санитарную часть. Следующий».
Подобная история приключилась с купчихой Аграфеной Петровной, которая, узрев бесцеремонно припаркованную у её палисадника пролётку, списала номер и, возмечтав о штрафе в свою пользу, накрутила цифры. «Городская баня города В., – ответили ей, – мужское отделение заканчивает мыться, женское – в полночь. Ждём». Аграфена Петровна, дама строгих правил, едва кондрашки не хватила.
Путаница достигла апогея, когда сам исправник, гоняясь за улепётывающим контрабандистом, заорал писаре: «Номер, сукин сын, номер пиши!». Тот, заикаясь от страха, выпалил: «133-777!». Исправник, человек решительный, схватил.
В тихом буэнос-айресском кафе, где пахло жареным мясом и далёкой, ни к чему не обязывающей мечтой о Париже, сидел Томас. Томас читал книгу. Не абы какую, а «Войну и мир». Читал и тихо возмущался: какой сумбур, какая неразбериха, какие нелогичные поступки у всех этих князей Болконских и графов Безуховых! Никакой финансовой дисциплины. Сплошные эмоции — любовь, честь, патриотизм. «Экономически необоснованно», — думал Томас, отхлёбывая мате.
А в планшете у него, рядом с круассаном, был открыт один очень серьёзный сайт. Не политический, боже упаси. Аналитический. Там красными и зелёными стрелочками, как температура у тяжелобольного, прыгали котировки геополитической напряжённости. Томас был человеком дела, а дело его было — предвидение. Он предвидел, что когда большие дяди в камуфляже начинают кричать «Ату!», умные дяди в пиджаках у экранов должны кричать «Ставлю!».
И вот однажды, глядя на всплеск одного индекса, связанного, условно говоря, с поставками банальной, в общем-то, стали, Томас щёлкнул мышкой. Совершил сделку. Он поставил против России. Не из идеологических соображений — он с трудом мог найти её на карте, путая Урал с Андами. А из соображений чистой математики, прекрасной и беспощадной. Война, рассуждал он, это всего лишь экстремальная форма рыночной конкуренции, а где конкуренция — там и выгодные пари. Он купил падение, как покупают акции чахнущей компании, чтобы заработать на её крахе.
И понеслось. Каждое сообщение о «перегруппировке войск» было для него как гол судьи. Каждая новость о «героической обороне» — как удачный фол в пользу его команды. Он жил в ритме сводок, но слышал в них не гул артиллерии, а мелодичный звон монет. Его «война» пахла не порохом, а свеженапечатанными банкнотами. Он разбогател. Очень.
А потом ему пришло письмо. Из далёкой, холодной и, как он теперь знал, очень обидчивой страны. Его обвиняли в пособничестве наёмникам в вооружённом конфликте. Томас перечитал письмо, потом посмотрел на свой счёт в швейцарском банке, потом на портрет Че Гевары на стене (купил на блошином рынке — для антуража). И рассмеялся.
«Наёмник? — подумал он. — Какое вульгарное, устаревшее понятие».
Граждане! Опять нам дарят. Щедрость невероятная. Объявляют: «Длинные выходные!» Три дня подряд. Читаешь — сердце замирает. Мечта: проснуться в пятницу, понять, что не надо на работу, и заснуть обратно с чувством выполненного перед страной долга.
А потом берёшь календарь, граждане. Берёшь и считаешь. Считаешь, как бухгалтер накануне ревизии. И выясняется страшная вещь. Что эти «три дня» — это часто суббота, воскресенье и один наш законный, кровный, отгулянный ещё в прошлом году праздник. Его, этого праздника, как преферансиста в долгом ящике, из кармана в карман перекладывают. Приклеили к субботе — вот тебе и «длинные». Отодрали от вторника — вот тебе и «сокращённая рабочая неделя».
И получается, что нам не дарят, а нам… насчитывают. Как будто мы не люди, а счётные машины. «Вот вам, товарищи, пять длинных уикендов в 2026-м!» А ты сиди и вычитай: этот выпал на воскресенье, этот — на субботу… В итоге от щедрот этих остаётся один полноценный день, да и тот, как назло, в среду. Среда, граждане! Самый бесполезный день для отдыха. Не уехать, не напиться, не отоспаться. Только осознать, что завтра — четверг.
И ведь скажешь кому: «Так это же суббота была!» А тебе с улыбкой: «Так совпало!» Всё у нас совпадает. Праздник с выходным совпал. Зарплата с задержкой совпала. Желание жить с возможностями — тоже, кстати, совпадает. Редко, но метко.
Вот и готовься. Не к отдыху готовься, а к этой календарной арифметике. К тому, чтобы, получив в подарок «три дня», мысленно отщипнуть два и с благодарностью положить обратно в карман дарителю. Остаётся один. И то — спасибо. Не пропадать же добру.
Граждане! Жизнь, конечно, штука хитрая. Всё время чего-то не хватает. То ответственности не хватает, то совести. А вот теперь, я смотрю, прогресс пошёл навстречу. Изобрели дефицит.
Вот сообщают: в одном известном мессенджере, который построен на шифровании, анонимности и святом праве человека набрехать с утра, ввели новую функцию. Чудо! Теперь можно запретить собеседнику копировать, сохранять и пересылать твои перлы. То есть сказал — и как ветром сдуло. Слово было, и слова не стало. Идеально.
Человек ко всему привыкает. Сначала мы привыкли, что письмо в конверте — это документ. Потом — что смска не документ. Потом — что голосовое сообщение в вотсапе, сказанное пьяным голосом в три ночи, — это тоже не документ, а так, померещилось. А теперь вот — следующий этап. Любое написанное слово в личке — это не документ. Это… мираж. Обещал жениться? Мираж! Пообещал в долг сто тысяч до зарплаты? Фантом! Написал начальнику, что он гений и вы — его правая рука, а потом, когда вас уволили, написали, что он осёл и вы всегда об этом знали? Так это же вообще два разных фантома! Они между собой не связаны. Доказательств нет.
Вот и получается философия. Раньше, товарищи, приватность — это было когда тебя не слышат. А теперь приватность — это когда тебя слышат, но потом не могут доказать, что слышали. Это высший пилотаж! Это же мечта любого политика, любого влюблённого, любого человека, дающего советы! Говори что угодно. Неси любую дичь. «Завтра точно приду», «Деньги верну в пятницу», «Я тебя никогда не брошу»… Нажал кнопочку — и ты чистенький. Не ты это говорил. Это приложение глючило. Или хакеры. Или голосовой помощник, который сам научился врать, глядя на тебя.
И ведь что смешно: мессенджер-то весь построен на том, чтобы твои секреты от чужих глаз уберечь. А получилось, что он теперь бережёт окружающих от твоих же секретов. От твоих слов. Защищает мир от последствий твоих мыслей, высказанных в порыве. Красота!
Остался один маленький шаг. Ввести функцию, которая запрещает собеседнику даже *помнить*, что ты ему написал. Написал, он прочитал — и тут же забыл. Абсолютная идиллия. Полная безответственность. Рай на земле.
Только вот вопрос, граждане… А тогда зачем вообще писать? Если слово не оставляет следа, не имеет веса, не тянет за собой последствий….
Вот, граждане, ситуация. Идёт человек в музей современного искусства. Нормальный человек, с семьёй. Жена, ребёнок. Культурная программа. Развиваемся. Смотрим на чёрный квадрат, на ржавое ведро, на кучу мусора под стеклом — называется, видите ли, инсталляция. И думаешь: «Я, конечно, не художник, но тут либо гений, либо меня за идиота держат». А сказать нельзя. Потому что семья, воспитание. Киваешь, делаешь умное лицо: «Да-да, мощный посыл... Чувствуется деструкция...»
А теперь представьте, товарищи, что этому человеку перед входом в святилище подсунули особую мармеладку. С каннабисом. Ну, съел он её, дурак. И пошёл.
И вот он стоит перед этим самым ведром. А в голове у него, простите, ёб*ный салют. И он смотрит на это ведро, и оно ему вдруг отвечает. Не метафорой, а прямо: «Здравствуй, — говорит ведро, — я — Ведро. Я тут стою. Меня купили в „Ленте“, краской облили, и теперь я стою восемь миллионов». И человек понимает! Он прозревает! Он видит не инсталляцию, а суть! Он видит наглую, бл*дь, провокацию, на которую все кивают, боясь показаться глупыми!
Он оборачивается к жене, которая с умным видом созерцает пустую раму, и говорит с искренним потрясением: «Маш, да тут же просто ведро! Честное слово, ведро! Смотри — ручка отваливается!» А она ему шикает: «Ты что, это же концепция утилитарности в постмодернистском контексте!» А ребёнок тянет его к следующему экспонату — к огрызку яблока на пьедестале. И огрызок ему сообщает: «Я вчерашний. Меня куратор доел и положил сюда. Я стою как новый „Мерседес“».
И человека прорывает. Он начинает ходить по залам и вслух, с искренней болью, разговаривать с экспонатами. «А ты кто?» — «Я асфальтовая крошка в акриле». — «И сколько?» — «Сто двадцать тысяч». — «Пиз*ец», — констатирует человек и плачет. От счастья прозрения или от ужаса — он уже не понимает.
А вокруг — народ. Народ культурный, в очках, с аудиогидами. Шепчут: «Вот видишь, Ванечка, как искусство затрагивает глубокие струны души. Как человека потрясло». А его потрясло, извините, от осознания простой мысли: чтобы понять современное искусство, надо либо быть гением, либо быть под кайфом. Третьего не дано.
И вот он выходит на улицу.
Сидим мы как-то с женой, она мне статью тычет: «Смотри, средний возраст рождения первого ребёнка в России — 26 лет!» Я ей говорю: «Ну и что?» А она: «Как что?! Мне 25! Мама говорит — пора, а свекровь намекает, что я уже не первой свежести, как Клаудия Шиффер в рекламе йогурта 90-х! В 23, говорит, рано — дура, в 30 — старая, а в 26 — статистика! Где логика?»
Я, конечно, логику искать не стал, водочки налил. Тут звонок. Моя бабушка, ей 82. Говорит истошным голосом: «Внучек! Срочно приезжай! У нас в подъезде верблюд!» Я ей: «Бабушка, ты чего, это же пятый этаж, какой верблюд?» А она: «Какой какой?! Тот самый, который всех женщин считает! Он тут по подъезду похаживает и спрашивает, почему я в 19 родила, а не в 26, как по статистике положено! Я в него тапком — он мне горбом!»
Я вырубил телефон, вздохнул. Жена смотрит вопросительно. Говорю ей: «Вот видишь, дорогая? Не надо лезть в эти ваши статистики. Потому что за каждой сухой цифрой в 26 лет стоит пиздюлина от бабушки, окрики прапорщика из военкомата, который почему-то тоже считает твой детородный возраст, и верблюд в подъезде, который нихуя не понимает в йогуртах. Давай лучше выпьем. А рожать будем, когда этот верблюд съедет».
Вот смотришь на жизнь, граждане. Приходит власть. Новая. Свежая. С лозунгами. «Будем бороться!» — кричит. С кем бороться? С коррупцией! С олигархами! Замечательно. Весь народ — за. Бороться — так бороться.
И начинается борьба. Борьба такая интенсивная, что через некоторое время выясняется: старые олигархи куда-то подевались. Исчезли. А на их месте — новые лица. Очень знакомые. Это же те самые, кто пришёл бороться! Оказывается, бороться с олигархом — это не выгнать его. Это занять его кресло. Это понять его. Это проникнуться. Это стать им. Борьба закончилась полной победой — борцы превратились в объект борьбы. Идиллия.
И вот в стране — опасность. Война, что ли. Народ на передовой, народ в окопах. А где же новые борцы? Где победители коррупции? А они, товарищи, борются. На другом фронте. Борются за место в самолёте. Борются за право первыми доложить о бегстве. Борются с таможенными формальностями. Интенсивная борьба, не остановить.
Сидит такой новый олигарх, друг президента, в аэропорту Варшавы. Читает новости про себя: «Сообщили о бегстве». Он морщится. Какое бегство? Это не бегство. Это… стратегический манёвр. Это вывоз капитала в безопасную зону для последующей… борьбы. Дистанционной. Он же не просто так уехал. Он уехал, чтобы оттуда, из-за границы, ещё эффективнее бороться с тем, с чем боролся, пока не стал этим самым. С собой, значит, бороться будет. Сложнейшая операция.
И понимаешь всю глубину замысла. Чтобы по-настоящему победить олигарха, нужно сначала им стать, а потом срочно сбежать от самого себя. Гениально. Остаётся только один вопрос, граждане. А кто останется бороться здесь, в окопах, с реальным врагом? А? Кто? Народ. Который изначально за всё это и боролся. Вот и вся философия. Борьба продолжается. Одни борются за жизнь, другие — за жизнь в Варшаве. И те, и другие — герои. Только вот памятники, я думаю, будут разными. Одним — из бронзы. Другим — из повесток в военкомат, которые они так ловко просрали.
В славном городе Глупове, под сенью памятника первому градоначальнику, который «въехал в город на бочке с солёными огурцами и немедленно приказал учредить комитет по исследованию оных», произошло событие из ряда вон. Градоначальник, Ферапонт Сидорович Трахтенберг, человек, чей ум, по выражению летописца, «имел свойство растворяться в канцелярских чернилах, оставляя осадок непробиваемой тупости», издал указ. Указ гласил, что с первого дня апреля сего года всеобщее средство гласности, именуемое в просторечии «телеграммофоном», будет повсеместно и окончательно упразднено, дабы «не смущать умы граждан праздными пересудами и картинками с котиками».
Народ, уже наученный горьким опытом глушения инстаграммоскопов и фейсбучных зеркал, встретил сие известие с привычным мрачным молчанием, перемешанным с тихим, как ропот в пустом ведре, матерным шёпотом. Однако на сей раз в умах поселилось сомнение, ибо дата, первое апреля, издревле почиталась в Глупове днём, когда даже сам градоначальник мог, пошутив, объявить о введении налога на воздух, а потом милостиво отменить, похлопав себя по животу.
Началось брожение. Одни, наиболее осторожные, уже принялись выцарапывать на заборах и в заборах паролей к обходным путям, другие же, помнящие историю про «реформу о ежечасном благоухании», качали головами, говоря: «Шутит, собачий сын, Трахтенберг. Проверить хочет, кто ему верен, а кто уже канавы роет». Третьи, самые отчаянные, прямо спрашивали у будочников: «Так что же, ваше благородие, с первого числа конец? Или как?»
Тогда наиболее ретивые обыватели, дабы положить конец смуте, отправили депутацию к самому градоначальнику с единственным вопросом: «Ферапонт Сидорович, указ-то ваш… он шутейный али нет?» Депутация прождала в приёмной три дня, питаясь одним лишь видом портрета начальника, пока наконец не был вынесен ответ, достойный быть высеченным на скрижалях глуповской мудрости.
Секретарь, выйдя к ним, прочёл с каменным лицом: «Градоначальническая канцелярия не находит возможным что-либо добавить к ранее изречённому по сему предмету. Всё сказано».
И стояла тогда депутация, переминаясь с ноги на ногу, в полнейшем недоумении. А народ, узнав о сем ответе, погрузился в раздумье.
Жизнь, граждане, она постоянно подкидывает сюрпризы. Вот, допустим, человек. Сидит он. Читает. Допустим, новость: «В Подмосковье ёжик перешёл дорогу по зебре». Ну, прочитал. Подумал: «Молодец ёжик. Грамотный». И вроде бы точка. Ан нет!
Оказывается, там, внизу, под этой новостью — целая жизнь кипит! Целый народ сидит и… комментирует. Представляете? Ты уже всё про ёжика понял, а они — нет. Они только начинают.
Один пишет: «А у нас в Люберцах енот по зебре ходит, и ничего». Другой ему: «Енот — не показатель. Вот барсук — да». Третий вступает: «Вы всё врёте! Это не ёжик, а диверсия! Его нарочно подбросили, чтобы отвлечь от проблем с горячей водой!» А четвёртый, самый главный философ, резюмирует: «А я вот о чём подумал… А если этот ёжик… НЕ ПЕРЕШЁЛ?»
И ты сидишь, смотришь на это всё. И понимаешь: ты-то прочитал новость. А они — открыли Вселенную. Со всеми её законами, противоречиями и барсуками. Там, оказывается, не текст главный. Там — комментарии главные. Там, под каждой строчкой, целая цивилизация завелась, со своим правительством, оппозицией и ёжиком-провокатором.
Вот и думай после этого, что важнее: факт или мнение о факте? Ёжик или спор про барсука? Жизнь, она, конечно, сложная штука. Но комментарии — ещё сложнее. Там, блин, целый мир, оказывается. А мы и не знали. Сидели, ёжиков читали.
Граждане! Товарищи! Человек, в принципе, существо, устремлённое в будущее. Он живёт надеждой. Вот, скажем, объявляют ему: «Новые возможности!» Он уже внутренне подтягивается. Глаза загораются. Он готов. Он ждёт этих возможностей, как манны небесной, как трамвая в час пик, как ответа из жилищной комиссии.
И вот объявляют: возможности – вот они! Увеличение, льготы, программы… Всё расписано. Красиво. За душу берёт. Человек уже мысленно примеряет студенческую шинель, хотя шинелей, может, и нет уже, но суть-то остаётся! Он готов броситься в омут этих возможностей с головой. Он ищет: где же, собственно, вход в этот омут? Где яма?
А ему говорят: вход – вот он. Он будет. Он откроется. Через полтора года. А пока – онлайн-трансляция. Чтобы узнать, КАК ты будешь поступать через полтора года, соберись сегодня вечером у экрана. Задавай вопросы о том, чего ещё нет. Фантазируй. Мечтай. Строй планы на 2026-й, когда в 2025-м ещё неизвестно, что за чёрт будет завтра.
И вот сидит человек. Смотрит на экран. Ему рассказывают про светлое будущее, которое наступит послезавтра. А у него в голове один вопрос вертится, простой, житейский: «Товарищи, а до этого светлого будущего как дожить-то? На что? И главное – зачем я об этом сегодня думаю? Чтобы полтора года томиться? Это и есть новая возможность – возможность томиться в предвкушении?»
Жизнь, она, конечно, штука длинная. Но чтобы вот так, с февраля 2025-го начать жить учебным годом 2026-го… Это же надо уметь! Это высший пилотаж планирования! Это когда ты уже сегодня переживаешь за экзамены, которых ещё и в помине нет. Когда ты волнуешься за бюджетное место, которое, возможно, к тому времени отменят. Когда ты строишь отношения с фондом, который может к тому времени переименоваться.
Человек ко всему приспосабливается. Приспособился и к этому. Сидит, кивает. «Новые возможности… – думает. – Главная возможность – возможность заранее обо всём побеспокоиться. На полтора года вперёд. А там, глядишь, и новые возможности объявят – уже на 2027-й год. И так – до бесконечности. Будущее всегда где-то там, за углом. А настоящее – это всегда подготовка к трансляции о будущем».
Вот и вся философия. Возможности не там, где их обещают. Они тут. В том, чтобы, выслушав всё это, пойти и сделать себе чай. Пока он есть. Пока кипяток есть. Пока чайник не сломался. Это – она, настоящая возможность.
Сидим мы с женой, смотрим новости. Дикторша, красивая, как Клаудия Шиффер, вещает: «Владимир Путин призвал активнее внедрять цифровые технологии в медицине».
Жена аж привстаёт:
— Вот! Правильно! Чтобы, как у меня в поликлинике, не писали диагноз «геморрой» на карточке, пока я в очереди стою! Чтобы всё через компьютер! Конфиденциально!
Я ей:
— Дура, молчи. Ты ж его план не знаешь.
— Какой план?
— Ну, цифровизация-то для кого? Для нас, мудаков? Для тебя с твоим геморроем? Нет. Это он армию готовит.
— Какую ещё армию? В медицине-то!
— А вот представь, — говорю. — Приходит солдат к врачу. Тот ему: «Раздевайся». Солдат разделся. Врач берёт планшет, тычет в него пальцем, смотрит. «Так, — говорит. — У тебя, боец, по базе данных… искривление носовой перегородки, плоскостопие второй степени и склонность к метеоризму. Диагноз цифровой, лечение цифровое. На, выпей QR-код от метеоризма».
Жена смотрит на меня как на идиота. А я продолжаю:
— А потом приходит в эту же цифровую поликлинику… ну, скажем, Шойгу. Врач тот же. «Раздевайтесь, товарищ министр». Тот разделся. Врач берёт тот же планшет, тычет — экран синий. «Доступ запрещён, — читает. — Диагноз и лечение являются государственной тайной. Рекомендуется обратиться лично к Верховному Главнокомандующему в кабинет номер семьсот семь».
— И что? — спрашивает жена.
— А в кабинете семьсот семь сидит Путин. Без компьютера. На столе у него листок бумаги и карандаш «Кохинор». Он смотрит на раздевшегося Шойгу, хмыкает, черкает на листке: «Диагноз — мудак. Лечение — уволить. Но потом». И отправляет листок с ординарцем. Это и есть то самое «повышение эффективности». Цифра для плебса, а для главнокомандующих — вечная аналоговая залупа, потому что против лома, знаешь, какой приём есть?
— Какой?
— Никакого. Иди, водки налей.
