Ехал я как-то по Новорижскому шоссе, размышляя о судьбах русской литературы. Вдруг вижу: на обочине фигура в позе, достойной кисти Перова. Мужичок, весь в каких-то живописных, я бы сказал, даже театральных потёках, машет рукой, полной немого укора и трагической безысходности. Остановился, разумеется. Интеллигентный долг, знаете ли.
— Брат! — сипит он, припадая к стеклу. — Подкинь до поворота… Меня тут… понимаешь… — И многозначительно обводит взглядом пустынную лесополосу.
— Драма? — участливо спрашиваю я.
— Да не, бытовуха, — отхаркивается он. — Но с элементами триллера. В машину можно?
Сажает он**ся** ко мне, и начинает**ся** монолог. Не просто нытьё, а целый эмоциональный этюд! Со слезами, с паузами, с взглядами в потолок салона, будто там суфлёр сидит. Жалуется на неких «злодеев», на «произвол», на то, что «скорую» и «ментов» боится паче огня. Я слушаю и мысленно аплодирую: какой типаж! Какой сочный, почти гоголевский, образ жертвы обстоятельств!
И вот, когда мы миновали пост ДПС, мой пассажир резко меняет регистр. Из трагика превращается в героя абсурдистской пьесы. Хватается за ручку двери и орёт благим матом:
— Карету мне, карету! Похищают! Помогите, добрые люди, насилуют мою гражданскую позицию!
Тут, как по писаному, из-за придорожных кустов вываливается «критическая масса» — двое верзил в спортивных костюмах, с лицами, на которых недовольство жизнью застыло, как гипс.
— Это что за безобразие? — басит первый, заглядывая в окно. — Человека в таком состоянии, и — в салон? Ты, писатель, понимаешь, какую ответственность на себя взял?
— Мы, — подхватывает второй, с деловым видом выуживая из кармана пачку «Беломора», — можем всё замять. Творчески. За скромный гонорар. Или… — Он бросает многозначительный взгляд на бардачок, — мы начнём искать вдохновение. И, боюсь, найдём.
Тут во мне проснулся не просто гражданин, а литературный критик. Я вздохнул, достал из портфеля не диктофон, а блокнот.
— Коллеги, — сказал я. — Ваша схема — это вторично. Прямой плагиат с боевиков девяностых. Персонаж «жертвы» —.
Собрались как-то градоначальники глуповские, почёсывая затылки, и размышляют: отчего это народ стал беспокойный, вольнодумством заражается, да на начальство порой косится? И решили мудрые правители, что корень зла — не в пустых кастрюлях, не в праздных мыслях, а в лосинах. Именно в них, окаянных, полупрозрачных, обтягивающих, и таится, по их разумению, семя раздора и подрыв устоев.
Издали они указ, скрепя сердца и печатями, коим предписывалось всем девицам, посещающим залы для телесного укрепления, являться туда в одеяниях, скрывающие очертания ягодиц, живота и прочих соблазнительных выпуклостей. А для вящей острастки и твердости власти приравняли оголённый на тренировке пупок к мелкому хулиганству, дабы каждый полицейский чин, завидев преступную складку на животе уставшей от жима девицы, мог немедля водворить нарушительницу в часть для составления протокола и вразумления насчёт семейных ценностей.
И пошла потеха. Мужики качальные, завидев стражей порядка, бросали гантели и, закутавшись в полотенца по самую макушку, дабы рёбра их, о Боже, не смутили чей-нибудь неокрепший ум, бежали прочь. А уж про девиц и говорить нечего. Ходили они в залы, закутанные в домотканые сарафаны да ватные шаровары, и пыхтели под тяжестью своих одежд пуще, чем под тяжестью железа. Пот лился с них ручьями, но обнажить для проветривания хотя бы локоть — страшно: а ну как мелкохулиганское настроение подхватят?
И случилось тогда чудо диковинное. Самый ревностный пристав, Федот Кузьмич, зашёл как-то в качальню для досмотра да обомлел. Видит: стоит посреди зала неведомый предмет — потный, блестящий, в обтяжку, соблазнительные формы издаёт. «Ага! — возликовал пристав. — Попалась, голубушка! Нарушаешь! Где тут у тебя живот? Где ягодицы? Всё налицо!» И уже потянулся было составить протокол, как предмет вдруг рявкнул басом: «Отстань, дурак, я гиря!».
С той поры и повелось в Глупове: гири и гантели похабным видом своим смущают публику, а народ, закутанный в тряпьё, только вздыхает, глядя на них.
Сижу я, значит, на кухне, жена борщ разогревает, а по телеку сенатор какой-то, весь в орденах, как прапорщик на параде, вещает: «Мы решительно осуждаем введение санкций против нашего братского союзника! Это недружественный шаг!»
Я жене говорю:
— Слышишь? Осуждаем.
Она, не отрываясь от кастрюли:
— Кого? Опять этих, что ли?
— Да Лукашенко, — объясняю я. — Ему новые санкции ввели. А мы — против.
Жена ложкой помахала в сторону окна:
— А нам-то что? У нас свои санкции есть. Картошка опять подорожала. Ты лучше верблюда в гараже проверь, не сдох ли он от этой вашей солидарности. Или ты его, как Клаудия Шиффер, на икорном кормлении держишь?
Тут я вспомнил про верблюда. Действительно, надо проверить. Спустился в гараж. Сидит верблюд на покрышках, жуёт старый ремень ГРМ. Глаза грустные, как у сенатора на трибуне.
Говорю ему:
— Ты чего приуныл? Тебе что, санкции против Лукашенко тоже не нравятся?
Верблюд выплюнул ремень, посмотрел на меня с глубоким презрением и произнёс человеческим голосом, точь-в-точь как тот прапорщик из телевизора:
— Да пошёл ты нахуй. Я тут в гараже третий год сижу, потому что на бензин денег нет из-за санкций ПРОТИВ НАС. А ты мне про какого-то Лукашенко везешь. Иди отсюда, солидарный. И жену позови — она там с борщом что-то нехорошее замышляет.
Граждане. Жизнь, она ведь такая штука — ко всему приспосабливаешься. Раньше человек просыпался от петуха. Потом — от будильника. Потом — от соседа с перфоратором, который, сука, вечно в семь утра стену долбит. А теперь — от взрыва.
Вот лежишь в три ночи, смотришь в потолок. Тёмно. Тишина. И вдруг — ба-бах! Стекляшки звенят. Соседка сверху вскрикивает. И ты лежишь и думаешь: «Ну вот, опять. Только заснул. Как же это за*бало».
И ведь уже даже не страшно. Страшно — это когда первый раз. А когда двадцать пятый — это уже не ЧП, это расписание. Ночной рейс. Утренняя побудка. Вместо «Доброе утро, страна!» — добрый бабах, регион.
Встаёшь, ставишь чайник. Сосед в халате на балконе, дымит. Кричишь ему: «Серёг, опять твою дачу?». Он машет рукой: «Да х*й его знает, то ли дачу, то ли склад. Чай будешь?». И сидите вы в три пятнадцать ночи, пьёте чай, смотрите на зарево за лесом. Как на закат, только наоборот.
И понимаешь всю эту бытовуху. Что человек ко всему привыкает. Даже к тому, к чему, в общем-то, привыкать не должен. Но если уж привык — значит, это уже не катастрофа. Это — жизнь. С перфоратором и взрывами. Главное — чтобы чайник после отключения света работал. А остальное... как-нибудь.
Сижу я, значит, смотрю новости. Дикторша, красивая такая, с лицом Клаудии Шиффер, если бы ту Клаудию на морозе в минус двадцать обдолбали и она пытается сохранить остатки профессионализма. И вещает: «Мощный снегопад накроет Москву с шести утра до девяти вечера. Далее, по графику, — штормовой ветер и гололёд. Температурный режим: минус двадцать, ощущается как минус тридцать пять в тени от государственной политики».
Я жене кричу с балкона: «Ты слышала? У стихии теперь сменный график, как у прапорщика в наряде! С шести до девяти! Без перекура!»
Жена из кухни орёт: «А что, удобно! Я тебе на шесть утра верблюда заказала, на работу поедешь! Он у нас до девяти, потом у него смена кончается!»
Я ей: «Какого верблюда? У нас что, Сахара в Москве?»
А она: «Нет, дурак! По новым правилам МЧС, при штормовом ветре и гололёде рекомендовано передвигаться на устойчивых к катаклизмам животных! Я справку скачала! Так что в шесть — верблюд, в девять — твоя очередь мести снег с балкона по графику! А то штраф!»
Вечер. Девять часов. Снег как по команде кончился. Ветер стих. Сижу я на балконе, мести не хочу, жду верблюда, чтоб он хоть потоптался тут. Звонок в дверь. Открываю — стоит прапорщик из ЖЭКа, весь синий, с бумажкой.
— Вы Иванов? Ваш верблюд, сменное животное №5, на точку не вернулся. Материальный ущерб. Распишитесь.
Я говорю: «А где он?»
А он: «А хрен его знает! По нашему графику у него с девяти до шести утра — личное время! Наверное, пошёл водку искать. Ищите своего сменного верблюда, гражданин. А то следующий по графику за вами — метель с порывами до двадцати и чувством глубокого одиночества». И ушёл.
Сижу теперь, думаю. Где он, подлец, шатается? И главное — на чём я завтра в шесть утра на работу поеду? На этой долбанной гололедице только на верблюде и держаться... Придётся жене звонить, пусть как фея-крёстная, новое животное вызывает. Или чтоб сама, сука, в упряжку вставала.
Сижу я, значит, на кухне, жена орёт, что я мудак, дверь от холодильника оторвал. А я ей: «Дура, я не оторвал, я её освободил! Она столько лет в рабстве у продуктов провела, морковку да колбасу держала, а сама на мир посмотреть не могла! Я ей свободу дал!». Жена в слёзы, звонит своему брату-прапорщику. Тот приезжает, смотрит на эту херню, на меня и говорит голосом как из гробницы: «Ты, гражданин, вредитель. Дверь – это лицо холодильника. Ты ему лицо сломал. За порчу казённого имущества…». Я перебиваю: «Какое казённое? Он же «Стинол»!». А прапорщик, не моргнув: «Всё, что в моей квартире – казённое. Жена – казённая, тёща на балконе – казённая, этот верблюд на обоях – особенно казённый. Будешь сидеть». Тут я понимаю, что меня сейчас на губу посадят за дверь от «Стинола». И в голове, как гром среди ясного неба, всплывает слоган. Смотрю на них с просветлённой улыбкой и говорю: «Зачем ругаться? Зачем боль? Давайте жить без боли. «ГЕРОфарм». Жизнь без боли». Воцарилась тишина. Прапорщик задумался. Жена утирает слёзы. А потом брат жены хлопает меня по плечу и выдаёт: «Пиздец, а ведь работает. Пойдём, мужик, выпьем. За жизнь. Без двери».
Граждане. Собрались люди. Умные, важные, в дорогих костюмах. В очень нейтральной стране. Чтобы обсудить судьбу другой страны. Которая, в общем-то, тоже не совсем нейтральна в данный момент. А главное — без участия соседа. Который, собственно, и является причиной всего этого обсуждения. Это как если бы у вас в подъезде лопнула батарея, затопило три этажа, а собрание жильцов проводят в соседнем доме. Без сантехника. И без того, кто эту батарею кувалдой долбанул. Обсуждают: какой радиатор теперь поставить? Итальянский или немецкий? И какого цвета? А главное — как нам теперь жить с этим потопом в душе? А батарея-то течёт. Сосед с кувалдой — в своей квартире. И ему, в общем-то, на ваше собрание — глубоко фиолетово. Он у себя мебель переставляет. Под шумок. Вот и получается дипломатия. Сидят, бумажки перекладывают. А жизнь, она ведь как вода — всегда найдёт щель. И пойдёт своим путём. Не по протоколу.
Сидят граждане. Читают. В газете одной иностранной, очень умной, с традициями. И там пишут: разведка доложила точно. Военная мысль бьётся, анализирует спутниковые снимки, расшифровывает перехваты. И пришла к сенсационному, ошеломляющему выводу. Вы не поверите. Цепляйтесь за стул.
Оказывается, Владимир Путин... верит в победу России. В той самой операции. Которую он... начал. Представляете?
Я читаю и думаю: господи, вот оно. Вот где собака зарыта. А мы-то, дураки, полагали, что если человек войну начинает, то он в поражение верит. По логике западных аналитиков выходит: объявил спецоперацию — и тут же в кабинете рыдаешь в подушку: "Ой, проиграем! Ой, не выйдет ничего!" А он, оказывается, верит. Нашёл, сволочь, во что верить.
Это ж надо было додуматься! Это ж уровень! Это как сообщить: "Наши источники в НАСА подтверждают: Илон Маск надеется, что его ракета полетит". Или: "По данным инсайдеров, пекарь Иванов рассчитывает, что хлеб в его печи испечётся". Гениально.
Жизнь, конечно, сложная штука. Но не настолько. Иногда всё проще. Идёт война. Одна сторона хочет победить. Другая сторона тоже хочет победить. А третья сторона, наблюдающая, с умным видом открывает рот и сообщает миру: "Смотрите-ка! Первая сторона хочет победить! Факт установлен! Под ударом вся картина мира!"
И сидят теперь наши заклятые друзья, скрипят перьями: "Он готов сражаться два года!" А следующий заголовок, я чувствую, будет: "Шокирующее признание: солдаты воюющей армии надеются, что их не убьют". Прогресс, блин. Просвещение.
Вот и вся философия. Человек начал дело — и верит, что его закончит. А если не верит — зачем начинал? Вопрос.
В тихой гавани социальной сети «Одноклассники», где царил дух ностальгии, репостов про «Россию, которую мы потеряли» в лице Кобзона и бесконечных «приветов» из 3-«Б», произошло нечто из ряда вон. Цифровой десант, именуемый «зумерами», высадился на мирные виртуальные берега, спасаясь от очередной блокировки своего привычного Telegram-плацдарма.
Варвары! Они не церемонились. Вместо аккуратных букетов гладиолусов на аватары они водружали криповые PNG-шки с плачущими котиками в кислотных тонах. Вместо душевных «С днём рождения, дорогая Людочка! Желаю здоровья и счастья!» — сыпали кракозябрами: «Людк, здарова, хдр, крепчаю». Русский язык, который поколение пенсионеров отстаивало в беседах с внуками, трещал по швам. «Что значит «рофл»? — спрашивала баба Зина из Челябинска. — Это они про Рофф-стайл, про мебель?» «Кринж» звучал как диагноз, более страшный, чем остеохондроз.
Старейшины сети, те, кто помнил, как регистрировался в «Одноклассниках» ещё до появления кнопки «Мне нравится», собрали экстренный цифровой сход. Обвинили, разумеется, проклятый Запад, либерастов и Гугл, который всё знает, но молчит. Предлагали радикальные меры: ввести цифровой ценз по году рождения, засыпать все паблики гифками с кадрами из «Москва слезам не верит» и объявить войну смайликам, кроме классического «:)».
Но кульминацией конфликта стал пост уважаемой Валентины Петровны, заслуженного учителя русского языка и литературы. Она выложила скриншот комментария зумера под её фотографией с пирогами: «Бабка, ты че такая душная? Пироги – агонь, а лицо – сплошной кринжовый бумер-сквик. Лол».
Валентина Петровна не растерялась. Следующим постом она опубликовала разбор этого высказывания как сложного синтаксического целого, с выделением неологизмов, определением их потенциальной этимологии и стилистической пометой «жарг., пренебр.». В комментариях она поставила оценку: «2/10. Бедность лексикона, отсутствие логики, эмоциональная незрелость. Исправить. Пересдать после ознакомления с трудами Д.С. Лихачёва о культуре речи».
Говорят, в тот день в цифровом пространстве воцарилась гробовая тишина. А молодой человек под ником «Крип.
Граждане! Жизнь, понимаете ли, постоянно что-то предлагает. Сулит. «Делайте так три раза в день – и ваши ноги всегда будут здоровы!» Ну, человек читает. Человек интересуется. У человека, между прочим, ноги. И они не всегда здоровы. Вопрос возникает естественный: а что, собственно, ДЕЛАТЬ-то? Какое именно движение? Приседание? Мах? Или, простите, более специфическое упражнение?
А в ответ – тишина. Молчание. Как в хорошем анекдоте. Вместо ответа – призыв куда-то вступить, на что-то подписаться, во что-то погрузиться с головой. И мысль посещает: а может, весь секрет здоровых ног – именно в этом? Не в приседаниях, нет. А в том, чтобы три раза в день, как по расписанию, открывать это объявление, читать его, искать суть… Не находить… И в ярости топать ногами! Вот вам и кардио, вот вам и венозный отток, вот вам и мышечный тонус. Рекламный тренажёр, блин. Бесплатный и вездесущий. Так что ноги, может, и будут в порядке. А вот мозги… мозги, товарищи, после третьего раза в день – уже нет.
Граждане! Опять этот вечный вопрос: когда? Когда начнется? Когда пойдет? Когда закончится? Жизнь, в общем-то, и состоит из этих «когда». Ждешь автобус — когда придет? Ждешь зарплату — когда дадут? Ждешь снегопад в Москве — когда, наконец, начнется?
И вот, товарищи, приходит к нам человек, синоптик. Ученый муж. Смотрит в свои хитрые приборы, изучает карты, спутники. Весь мир у него в компьютере вертится. И мы ждем. Ждем ответа. Ждем точности. Ждем, как манны небесной, простой человеческой определенности.
И он нам ее дает! Со всей серьезностью, с чувством собственного достоинства заявляет: снегопад в Москве начнется ночью или ранним утром в четверг.
Вот это да! Вот это точность! Ночь или утро. Четверг. А мог бы сказать — зимой. Или, там, в феврале. Но нет, он сузил! Сузил до конкретных суток! А внутри суток — дал нам выбор, демократию, так сказать: хотите — ночью, хотите — утром. Как вам удобнее, граждане.
И сидишь потом, смотришь в окно в среду вечером и думаешь: а вдруг он ошибся? Вдруг — в среду? Или, наоборот, в пятницу? А жизнь проходит. А снег-то, он… он начнется тогда, когда начнется. Вот и весь, блин, прогноз. А мы-то ждем. Всегда ждем. И не того.
В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее, в одном исправительном заведении, именуемом для приличия колонией, случилось происшествие, достойное пера летописца. Обитала в оной колонии особа, в прошлом столь значительная, что имена её ассоциаций гремели на всю губернию, а кошельки, ею опорожнённые, могли бы, кажется, вымостить дорогу до самого уездного города. Но ныне, по воле судеб и следственных комитетов, пребывала она в положении, как говорится, подспудном.
И вот одолела сей бывшую столбовую дворянку нашего времени резкая зубная боль. Не просто боль, а боль, исполненная гражданского пафоса и сознания попранной справедливости. Возопила она, призвав к ответу начальство: «Как же так, — вопиет, — допустили вы, чтобы у меня, человека, привыкшего к тонкостям и комфорту, зуб разболелся? Сие есть прямое нарушение моих законнейших прав! Требую немедленно стоматолога, и не какого-нибудь, а такого, коий бы понимал всю глубину моего страдания!»
Начальник колонии, мужчина опытный, видавший виды и зубы, как целые, так и выбитые в пылу хозяйственных споров, лишь усмехнулся в усы, да такие густые, что в них, кажется, могла бы укрыться на зиму мысль. «Сударыня, — молвил он, — зуб ваш, конечно, дело печальное. Но ежели рассудить здраво: не вы ли, в бытность свою на воле, вырвали у тысяч людей последние зубы, сиречь средства к существованию, да ещё и без всякого наркоза совести? И не вы ли, мастерица финансовых экстракций, так ловко обеззубили целые коллективы, что те и хлеба-то разжевать ныне не могут? А теперь об одном своём зубке печётесь. Мудрость, говорят, с годами приходит. Видно, и зуб мудрости у вас запоздало прорезался. Да только мудрость-то эта, сударыня, кариозная».
Осуждённая лишь фыркнула с достоинством, коего у неё было не занимать, и потребовала бумаги для жалобы в высшие инстанции. «Напишу, — сказала, — о произволе! О бесчеловечности!» Начальник, не мешкая, бумагу предоставил, перо вручил, даже чернильницу подвинул. «Пишите, пишите, — ободрил он. — Только учтите: бумага-то эта — из тех самых обрезков, что остались от ваших же фиктивных отчётностей. И перо — им вы подписывали договоры, от коих потом целые семьи плакали горючими слезами. Авось, вдохновит».
Замолкла.
В благословенные времена, когда прогресс, подобно усердному таракану, проник во все щели человеческого бытия, озарил он и сферу, доселе управляемую исключительно потемками инстинкта. В городе N, известном своими административными прожектами, озаботился сим вопросом градоначальник Брудастый-младший, сын знаменитого предшественника, в голове коего вместо мозгов органчик с двумя ариетками «Не потерплю!» и «Разорю!» имелся. Сынок же, будучи просвещённым администратором, органчик сей заменил на карманный коммуникационный аппарат, в коем, по слухам, также обретались лишь две максимы: «Запостить!» и «Зафрендить!».
Озарила его мысль: ежели всё в уезде подлежит учёту, от урожая репы до благонадёжности мыслей обывателей, то отчего же акт супружеского совокупления, сиречь сладострастия, пребывает в хаосе и безотчётности? «Беспорядок! — возопил он, созывая штатских и медицинских чиновников. — Ни инвентарных книг, ни отчётных ведомостей! Какой же из сего прок казне? Надобно реформу!»
И учредили реформу, сиречь «Временные правила о цифири и отчётности в делах амурных и сопряжённых с оными». Постановили: дабы сочетать полезное с приятным, а казённое — с личным, надлежит во время вышеозначенного процесса вести учёт оного в специально учреждённом приложении. «Цифирь — мать порядка! — вещал Брудастый-младший. — И пусть каждый гражданин, упражняясь в сладострастии, параллельно упражняется и в гражданской сознательности, отмечая частоту, продолжительность и, по возможности, субъективную оценку мероприятия в баллах от единицы до пятёрки, с приложением краткого комментария!»
Ввели, так сказать, повинность. И пошло-поехало. Обыватель, истово исполняя долг, одной рукой обнимал супругу, а другой — тыкал в сияющий прямоугольник, отмечая: «Акт № 15. Продолжительность: удовлетворительно. Качество: 3 балла. Примечание: отвлекала тёща сообщением о скидке на картофель. Рекомендация: отключить уведомления».
И что же? Вскрылись бездны. Оказалось, что 35 процентов молодых обывателей, именуемых зумерами, не только акты фиксируют, но и параллельно, в процессе самого что ни на есть пикового момента, успевают ленту новостную пролистать, мем оценить и селфи сделать.
Вот, граждане, жизнь. Человек сидит в своей комнате, один. А на него смотрят сто тысяч человек. Феномен! Раньше, чтобы на тебя сто тысяч смотрели, надо было или упасть в прорубь, или стать начальником. А сейчас – пожалуйста: сидишь, моргаешь, и тебя обожают. Вопрос: кого обожают?
Вот сидит, скажем, товарищ. Нет, не товарищ. Товарищка. Сидит, улыбается. Кожа – как у младенца, только у младенца она своя, а тут – как будто с завода. Глаза – как озёра, губы – как сердечко. И все думают: вот она, настоящая! Современная Венера из интернета! И подписываются, и дарят ей виртуальные букеты, и сердцем стучат. А она им подмигивает своим идеальным, сгенерированным глазом.
И всё бы ничего. Жили бы в этом цифровом раю. Но техника, граждане, она, как наша совесть, – имеет привычку отключаться в самый неподходящий момент. Вот щёлк – и фильтр слетел. Не виноградный, а фильтр-то, который лицо держал.
И показалось лицо. Обычное человеческое лицо. Немного уставшее. Немного прожитое. Совершенно нормальное, между прочим, лицо! Не страшное, не уродливое – просто лицо. Как у всех нас, которые не в мониторе.
И что вы думаете? За минуту сто сорок тысяч человек взяли и отключились. Тихо так. Без скандала. Просто перестали стучать сердцами и дарить букеты. Испарились. Как будто их и не было.
И сидит теперь человек. Один в комнате. Настоящий. И смотрит на настоящий экран, где цифра подписчиков тает, как мороженое на асфальте. И главный вопрос даже не в том, куда делись сто сорок тысяч. Главный вопрос, граждане, в другом: а кто, собственно, только что исчез? Она? Или они?
Вот и получается, что самый прочный брак в наше время – это брак между человеком и нейросетью. А развод – один щелчок. И алиментов не платить. Только вот душа, она, понимаешь, болит. Не у нейросети, конечно. У того, что за ней осталось.
Выступая на каком-то там форуме, глава одного уважаемого учреждения, ведающего деньгами, заявила с лёгкой, едва уловимой улыбкой, что испытывает «осторожный оптимизм» в борьбе с мошенниками.
Слово «осторожный» здесь — ключевое. Оно означает, что борьба эта ведётся в строгом соответствии с протоколом, правилами хорошего тона и, не побоимся этого слова, литературными канонами. Нельзя же, в самом деле, набрасываться на оппонента с криками «Ах ты, сукин сын!». Нет. Сначала — вежливое письмо на бланке с водяными знаками: «Уважаемый господин Мошенник! Центральный банк, с прискорбием отмечая факт несанкционированного изъятия вами средств у граждан, имеет честь предложить вам прекратить данные действия в течение десяти банковских дней. В противном случае мы будем вынуждены… испытывать сдержанную озабоченность». Подпись, печать.
Если же мошенник, человек, вероятно, не читавший Достоевского, проигнорирует это деликатное послание, в ход идёт «умеренная настойчивость» — блокировка одного из его двадцати счетов. С припиской: «Надеемся на вашу благоразумную сговорчивость».
И лишь когда все меры интеллигентного воздействия исчерпаны, когда мошенник, обнаглев от всеобщей вежливости, уже покупает виллу на Канарах и заказывает памятник себе из чистого малахита, — только тогда в недрах учреждения рождается тот самый «осторожный оптимизм». Это особое состояние души, когда ты уже почти уверен, что пора бы, чёрт побери, вызвать этого хама на дуэль. Но не на грубые пистолеты, боже упаси! А на изящные шпаги-эспадроны. И непременно при секундантах, в цилиндрах и с томиком Бродского в кармане. Оптимизм — потому что дуэль всё-таки состоится. Осторожный — потому что вдруг он тоже читал Бродского? Вдруг завяжется дискуссия о метафизике? Тогда, сами понимаете, стрелять как-то неловко. Не по-людски.
Так и живём. Мошенники — с осторожным цинизмом. Банк — с осторожным оптимизмом. А граждане — с острым, ничем не приправленным недоумением. И все при своих интересах, как говорил один литературный герой, правда, слегка обобравший всю Россию. Но это, извините, уже совсем другая история.
Граждане! Опять новости. Опять переговоры. Опять анонсировали новый раунд. Как в той больнице, понимаете? Лежит пациент в реанимации, дышит через трубку, а вокруг него консилиум. Собрались светила в белых халатах, умные такие. Смотрят на графики, качают головами. «Сложный случай, — говорят, — коллеги. Требует комплексного подхода». И назначают дату следующего консилиума. А потом ещё одного. А больной-то лежит! Ему бы лекарство, ему бы помощь, а ему — протоколы заседаний под подушку кладут.
Так и тут. Всё урегулирование, вся эта геополитика — один сплошной график встреч. Женева отзвенела — готовьтесь к следующей Женеве. Как по расписанию трамвая. «Переговоры прошли, контакты состоялись, позиции обозначены». А война-то не по графику! Она, понимаете ли, между раундами не делает перерыва на кофе-брейк.
И сидят там, товарищи, дипломаты, пьют воду из стаканов, бумажки перекладывают. Сказали «А», теперь надо сказать «Б», но только на следующей встрече, через месяц. А жизнь, обыкновенная человеческая жизнь, требует, чтобы между «А» и «Б» сразу ставили «В» и «Г», а лучше весь алфавит разом, и точка.
Получается, мир — это когда все раунды переговоров окончательно и бесповоротно закончились, а нового раунда анонсировать уже некому и не о чем. А пока анонсируют — это не мир. Это просто антракт. Длинный, кровавый антракт, после которого объявят: «А сейчас, внимание, начинается следующий раунд!». И зрители уже смотрят на это представление без надежды, просто чтобы знать, когда выходить в буфет. Только буфета нет. Одна сплошная сцена. И все мы на ней, между раундами.
Сижу я, значит, на кухне, жена у телевизора залипла на какую-то хрень про искусственный интеллект. Говорят, нейросеть расшифровала Нострадамуса. Я ей: «Дура, не слушай, это всё муйня. Лучше борщ подогрей».
А она с умным видом: «Вась, тут серьёзно! Пишут, что в 2026-м Лондон затопит, а потом на Англию нападут итальянцы с испанцами и греками. Как в футболе, только с танками».
Я ей: «Ну и хуй с ними. Мне бы до зарплаты дожить, а то верблюд в гараже сено жрёт, как не в себя. Опять Клаудия Шиффер звонила, требует, чтобы я его забрал, а то её ландшафтный дизайн, блядь, жуёт».
Тут звонок. Прапорщик Задов с соседнего подъезда, пьяный в стельку: «Сидоров! Ты в курсе? Мне тут ИИ по фото твоего паспорта гороскоп нарисовал! Говорит, судьба моя — в 2027 году Францию протестами накроет, а я в это время должен в Марселе с мулатом-шофёром на троих бутылку коньяка делить! Это пиздец какой-то! Я ж мулатов не люблю!»
Я трубку бросаю, жене говорю: «Всё. Хватит. Выключай свою нейросеть-говносеть. Она не Нострадамуса расшифровала, а все наши пьяные разговоры в подворотне прочитала и как сводку Генштаба выдала. Иди борщ грей. А то сейчас позову прапорщика, он тебе своё пророчество на картах таро разложит — по еблу».
Сидим мы как-то с прапором на кухне, водку трём. Жена, значит, подходит, смотрит на нас осуждающе и говорит: «Вот вы всё пьёте, а думать когда? Думать надо головой!»
Прапор хмурится, наливает себе стопарь, выпивает, закусывает солёным огурцом и отвечает: «МарьИванна, я вас уважаю. Но ваша логика, извините, хуйня полная. Я, например, головой только об стенку думаю, когда с похмелья в сортир иду. А так — у меня для этого дела есть жопа».
Жена аж поперхнулась: «Какой ещё жопой?!»
«Нормальной жопой! — объясняет прапор. — Вот смотри. Сидишь ты на совещании, начальник несёт пургу трёхэтажную. Голова сразу устаёт, кивает, со всем соглашается. А жопа? Жопа-то на стуле сидит, ей нехуй делать, она и анализирует. Через полчаса она уже точно знает — начальник мудак, проект провальный, а премии не будет. И сигнализирует: немедленно зачешется. Это жопа думает! Голова — она для галочки».
Тут я вступаю в диалог: «Прапор, ну ты загнул. А как же, например, Клаудия Шиффер? Она же явно головой думала, чтобы такую карьеру сделать».
Прапор хмыкает, наливает ещё: «Шиффер? Да её жопа думала! Её жопа на подиум вышла, всё решила, а голова потом только улыбалась. И верблюд! Ты думаешь, верблюд в пустыне головой соображает, где вода? Не-а. Его горб думает! Горб накопил жирок, и верблюд идёт туда, куда горб велит. Всё в природе так устроено. Поэтому, МарьИванна, не надо мне про «думать головой». Иди лучше пирог поставь, а мы тут пока... жопой подумаем».
Жена молча развернулась, ушла. А мы с прапором выпили за мудрость организма. И знаете, в чём прикол? На следующий день я действительно попробовал жопой думать. Сижу на планерке, жопа анализирует... И в итоге меня уволили. Потому что я, вместо того чтобы кивать, вдруг вслух сказал то, о чём она мне просигналила. Вот и думайте теперь, чем. Хотя нет, всё ясно.
Вот, граждане, жизнь. Человек ищет. Ищет работу — нету. Ищет жильё — не находится. Ходит, спрашивает: «Товарищи, где тут у вас социальная поддержка? Где программа?». А ему в ответ: «Программа есть. Но вы не проходите».
И он думает. А думать, товарищи, — это самое опасное, что может позволить себе голодный человек с чемоданом. Он начинает мыслить логически. А логика — вещь беспощадная. Она как бухгалтер в конце квартала.
И приходит он к выводу: чтобы получить от государства гарантированное жильё с ремонтом, регулярное трёхразовое питание, форму по сезону, охрану и трудовую занятость — нужно... стать врагом этого государства. Немножко. Чуть-чуть. Символически. Не убивать, конечно, а так... пригрозить. Где-нибудь в людном месте. Чтобы заметили.
И ведь система — она молодец! Она не подвела! Работает как часы. Не спросила: «Гражданин, а может, вам просто талон на обед?». Нет. Услышала угрозу — и сразу включила весь свой гуманитарный механизм. Суд, психиатры, приговор. Всё чинно, благородно. Психиатры, между прочим, сказали — вменяем. То есть он не сумасшедший. Он просто гениальный стратег. Единственный, кто нашёл лазейку в социальном договоре.
И вот он сидит теперь. На нарах. У него крыша над головой, которая не течёт. У него обед, который приносят. Работа по расписанию. И срок — три года и два месяца стабильности. Мечта любого фрилансера, между нами говоря.
И сидит он и думает: «Вот, наконец-то, государство обо мне позаботилось. Как о родном. Даже срок назначило — чтоб надёжнее, чтоб я не сомневался в завтрашнем дне».
А мы тут, снаружи, ходим свободные. Ищем. Спрашиваем: «Товарищи, а где тут у вас социальная поддержка?». И ведь самое обидное, что ответ мы уже знаем. Просто стесняемся его озвучить в аэропорту.
Ну, граждане, жизнь. Вот живёшь ты, человек, и кажется, всё просто. Полка кривая висит. Ну, подумаешь, событие. Подровнять её, молотком стукнуть разок, гвоздь подогнуть. Дело пяти минут, если не трёх. Но ты же не один живёшь. Ты живёшь с союзником. С лучшим другом. С женой.
И вот ты говоришь: «Солнышко, подержи-ка мне молоток, я тут сейчас…» И произносишь эту фразу, товарищи, как мантру, как пароль в иной, параллельный мир. Мир, где законы физики — это не Ньютон, а какой-то пьяный Кузьмич, который всё перепутал.
Она берёт молоток. А в глазах у неё — не просто желание помочь. Нет. В глазах у неё — вызов. Стратегическое планирование. Она смотрит на эту полку, как полководец на карту местности перед генеральным сражением. Ты уже стучишь, а она тебя останавливает: «Стой! Ты что делаешь? Ты же её только сильнее перекосишь! Надо сначала снять!»
И вот уже полка снята. Лежит. Но теперь видно, что кронштейн старый. «Его тоже надо менять, — говорит она, и в голосе звучат нотки исторической необходимости. — А то опять криво будет». И вот ты уже не с молотком, а с дрелью, высверливаешь новые дыры. А она, как главный инженер проекта, стоит с уровнем. «Левее! Нет, правее! Ой, совсем не туда!»
Щебень, пыль, стружка. Ты уже вспотел, как бульдозер на целине. А она, отряхивая руки, замечает: «А знаешь, пока всё разобрали, стену бы покрасить. А то пятно старое видно». И ты понимаешь, что точка невозврата пройдена. Ты больше не хозяин положения. Ты — рядовой в армии домашнего апокалипсиса, который сам и затеял одной невинной просьбой.
В итоге, товарищи, к вечеру у тебя не полка, а полноценный евроремонт в углу комнаты. Перекрашена стена, поменяны плинтусы, отмыто окно (потому что брызги краски долетели), и ты сидишь на полу, весь в побелке, и пьёшь чай из единственной уцелевшей кружки. А она, довольная, смотрит на свежевыкрашенную стену и говорит: «Вот видишь, как хорошо получилось! А то полка кривая…»
И ты смотришь на эту идеальную, голую, пустую стену. Где нет никакой полки. Потому что про новые кронштейны забыли купить. И думаешь: вот она, великая сила помощи. Просишь молоток — получаешь новую жизнь. И главное….
