В славном городе Глупове, известном мудростью своих правителей, случилась презабавнейшая история. Градоначальник Федот Силыч Болтуновский, муж ретивый и до крайности о народном спокойствии пекущийся, издал в одно прекрасное утро приказ, коему надлежало быть расклеенному по всем заборам, кабакам и присутственным местам. Приказ сей, изложенный на бумаге гербовой и скрепленный печатью казённой, гласил, что отныне и впредь строжайше воспрещается пугать обывателей слухами о возможном запрещении свистулек, почтовых голубей и прочих средств сообщения, кои в вольном обращении состоят.
Народ, прочтя, почесал в затылке, ибо слухи сии, как черви в старой колбасе, плодились исключительно из недр самой градоначальнической канцелярии. То писарь Еремей, нализавшись квасу, проболтается, что, мол, готовится циркуляр насчёт голубиной крамолы. То сам секретарь Потап Иваныч, выходя из кабинета начальственного с лицом озабоченным, многозначительно кашлянет и прошепчет: «Эх, братцы, свистели мы, видно, в последний раз!». А уж сам Федот Силыч, бывало, в сердцах, когда голуби над его палисадником не в том порядке пролетали, орал так, что стёкла дрожали: «Да я вас, пернатых супостатов, всех в суп! Всех! Запрещу! Корни испепелю!».
И вот, после всех этих воплей, угроз и циркуляров, подготовленных, но не подписанных, выходит приказ о нераспространении слухов. Собрался народ на площади, читает бумагу и недоумевает. Подходит к стражнику: «Как же понимать-то, родимый?». А стражник, наученный, отвечает: «Понимать надо так, что ежели начальство само пугает — это есть законный порядок вещей и забота о благе государственном. А ежели ты, дурак тёмный, после этого испугался да соседу шепнул — это есть паникёрство вредное и слухов распространение. За сие и взыскано будет».
Так и жили глуповцы: в трепете перманентном, но с запретом на вслух высказанную тревогу. А градоначальник Болтуновский, довольный, в отчёте написал: «Население вверенного мне града от пагубных слухов ограждено, дух же бодр и к послушанию приготовлен. О чём всеподданнейше доношу». И получил за сие орден.
В Москве, как известно, ждут не дождутся. Не поезда, который, как обещали, прибудет с минуты на минуту, а настоящего, эпического, литературного снегопада. Того, о котором трубят все медийные рупоры, начиная от синоптиков, окончивших, судя по пафосу, не метеофакультет, а отделение античной трагедии, и заканчивая мэрией, которая уже закупила лопаты размером с совковую ложку, дабы не смущать народ размахом предстоящих бедствий.
И вот, проснувшись в предрассветной мгле, всё прогрессивное, интеллигентное человечество столицы, отложив томик Булгакова (ибо природа сама собиралась написать нечто в стиле «Белой гвардии»), устремилось к окнам. Ждали зрелища. Ждали катарсиса. Ждали, чтобы сугробы, как герои Достоевского, вознеслись до пятого этажа и завели с жителями неспешную, философскую беседу о бренности бытия и стоимости оттепели.
Каково же было всеобщее разочарование, граничащее с культурным шоком! За ночь титанических усилий атмосферы сугробы подросли на какие-то жалкие, неприличные, детсадовские шесть-семь сантиметров. Это вам не «яростный стройотряд», это – стыдливый пионерский звонок. Народ, подготовленный к «Апокалипсису сегодня», получил «Осенний марафон». Вместо симфонии Чайковского – детская дудочка.
На улицах воцарилась гнетущая, интеллектуальная тоска. Мужик у подъезда, почесав щетину, изрёк: «Ну что это, спрашивается, за метель? Это даже не Блок, это – Агния Барто. „Уронили мишку на пол“». Бабушка у газетного киоска вздохнула: «Обещали почти две трети месячной нормы. Дали. Наверное, от нормы февраля 1917-го года. Революционный минимализм, блин».
А ведущий специалист, господин Тишковец, тем временем, вероятно, дописывал поэму о великом противостоянии циклонов, где эти семь сантиметров – не снег, а слёзы Небес, пролитые над Москвой. И в этом, конечно, есть своя, особая, аркановская правда. Ибо истинное величие измеряется не высотой сугроба, а высотой надутой щеки. А щёки у нас, слава богу, ещё те.
Всколыхнулся недавно градоначальник города Н., прочитав в подметных листках, что за морем народ за большие деньги разъезжает по разным странам, дабы лицезреть то пирамиды, то сафари, то прочие заморские диковины. Возгорелся в нём реформаторский дух, ибо показалось ему расточительство сие верхом глупости. «Зачем, — изрёк он, хлопнув себя по лысине, — гонять за тридевять земель, коли все сии прелести можно устроить у себя, с меньшими издержками и с большею для казны пользою?»
Созвал он на совет купцов и откупщиков и предложил им мысль великую: создать в пределах города Н. все достопримечательности мира разом, дабы привлечь инородный капитал и показать просвещённость свою. «Мы, — провозгласил он, — устроим здесь такое, что и ехать никуда не надо будет! Будет у нас и своя Африка, и своя Индия, и свой даже, с позволения сказать, Диснейленд! И всё сие — в разы дешевле, ибо народ наш работящий, а материалы местные».
Началось строительство невиданное. Где был пустырь — воздвигли «Волшебное Сафари», коим оказался загон с тремя тощими верблюдами да осликом, на коих за отдельную мзду можно было прокатиться по кругу. На месте общественных бань вырос «Магик-Сити» — ряд балаганчиков с каруселью, скрипящей так, что у посетителей не только дух захватывало, но и зубы сводило. А дабы был и океан, вырыли пруд, запустили туда карасей да пару черепах, пойманных на огородах, и нарекли сие «Океанариумом великим».
Особую гордость градоначальника составляла «Умбрелла-стрит»: приказал он покрасить в пёстрые цвета один забор да выдать старухе Арине, торгующей семечками, зонтик в крапинку. «Вот тебе и Испания! — ликовал он. — Сущая Барселона, только без моря и без тех самых… каталонцев».
Когда же всё было готово, созвал он народ на торжественное открытие «Весьмирского курорта». Глядел народ на верблюдов в загоне, на крашеный забор, на пруд с карасями — и молчал. А один мужик, отроду отличавшийся прямотой, не выдержав, промолвил: «Ваше-ство, а где же Тадж-Махал-то, про который в листках писали?»
Градоначальник, нимало не смутясь, указал тростью на общественный отхожий место, недавно выбеленное известью.
Собрались как-то учёные-океанологи, люди солидные, в очках и с бородами, **в Антарктиде**. Цель — благородная, возвышенная: запечатлеть хрупкую красоту ледового мира, нежное бульканье криля, меланхоличные пируэты пингвиньего балета. Спускают под лёд аппарат с камерой, этакую механическую балерину на тросе. Ждут одухотворённых кадров.
И вдруг — бац! — из сумрачных глубин, мимо одинокого, философствующего осьминога, выплывает **он**. Матёрый, бронированный экземпляр акулы, с физиономией, не выражающей ни малейшего интереса к высокому искусству. Плывёт, не торопясь, будто не акула, а подводный бульдозер, отправленный райкомом на субботник по расчистке океанских просторов. Никакой грации, только чистый утилитаризм и ощущение, что она вот-вот потребует у пингвинов техпаспорт на их айсберг.
Учёные в трансе. Один, самый впечатлительный, с дипломами Кембриджа и Сорбонны, хватается за голову:
— Да это же… это же «Тигр»! Подводный «Тигр»! Откуда **она** здесь? **Она** по расписанию должна в тропиках курсировать, между кокосовым раем и коралловым курортом!
А «Тигр» тем временем, не обращая внимания на суету человеческую, совершает манёвр. Не охотничий бросок, нет. А именно манёвр — разворот в три такта, с чувством собственного неоспоримого права на данную акваторию. И исчезает во тьме, оставив после себя лишь пузыри и чувство глубокой административной недосказанности.
В обсерватории — тишина. Прерывает её самый старший, прикуривая потухшую трубку:
— Понимаете, коллеги, в чём феномен? Мы искали поэзию. А нашли прозу. Суровую, лаконичную, без знаков препинания. Не акула. **Цельный, самодостаточный, плавающий глагол «пожирать» в настоящем продолженном времени**. Заблудиться она не могла. Она просто расширяет геополитический ландшафт. Без объявления войны.
В одном славном европейском консорциуме, именуемом TAG, собрались господа в дорогих костюмах, выпили эспрессо, съели круассаны и почесали затылки. А чесались они от одной навязчивой мысли: «Где же справедливость?» Справедливость, по их мнению, упорхнула вместе с тем газом, который они с пафосом, достойным античной трагедии, отвергли, объявив ему мораторий, эмбарго и личную немилость.
«Но как же так! — воскликнул один, стукнув серебряной ложечкой о фарфор. — Мы же подписывали контракт! Контракт — священная корова капитализма! Он обязывает «Газпром» поставлять, а нас — принимать! Мы не приняли — это наш суверенный выбор. Но он не поставил — это уже форс-мажорная халатность! Требуем компенсацию за непоставленное!»
Логика, вывернутая наизнанку, засияла для них чистотой горного хрусталя. Решили взыскать долг. Но с кого? С «Газпрома»? Несовременно. Куда солиднее — с гаранта. Гарантом же, как выяснилось из стопки пыльных бумаг, выступал добрый и могучий Сбербанк.
И вот летит в Москву изысканная, на парчовой бумаге, претензия. «Уважаемый Сбер! — вежливо, но твердо значилось в ней. — Поскольку ваш подопечный, «Газпром», не поставил нам то, от чего мы сами демонстративно отказались, просим вас, как лицо, поручившееся, немедленно выплатить нам кругленькую сумму за этот концептуальный недопостав. С уважением и надеждой на ваше понимание тонкой материи европейского контрактного права, TAG».
В «Газпром экспорте», получив копию, сначала решили, что переводчик напутал. Потом, проверив оригинал, дружно почесали затылки — уже по-русски, с чувством. «Да они, — изрёк один старый юрист, снимая очки, — требуют деньги за то, что мы не помешали им совершить акт принципиального самоубийства. Надо же было такую ахинею в юридические термины обрядить! Браво».
Подали встречный иск — о признании требований недействительными. Основание: «Абсурд, возведённый в абсолют, не является предметом судебного разбирательства, а является предметом рассмотрения в театре абсурда. Рекомендуем обратиться в ближайший драматический кружок».
А Сбербанк, прочитав претензию, долго молчал. Потом взял толстенный фолиант своих правил, нашёл нужную страницу и обвёл красным карандашом.
В граде Глупове, озабоченном, как водится, не столько сущим, сколько кажущимся, случилось великое смятение умов. Прискакала из-за моря-окияна бумага заморских мудрецов, именуемых ООН, и возвестила она с математическою, поистине генеральскою, твердостью: к 2100-му году население российское сократится ровнехонько до 117 миллионов душ, ни больше, ни меньше.
Прочли сей прогноз градоначальники и приуныли. Ибо к чему, спрашивается, стремиться, если итог на восемь десятков лет вперед предрешен с точностью до единой души? Один, наиболее ретивый, даже проект представил: «О безотлагательном учреждении Комитета по Учету и Перераспределению Будущих Убытков Народонаселения, с подразделением на Отделы Предвиденной Смертности и Запланированного Бесплодия». Рассуждал, что коль скоро цифра известна, то надобно лишь распределить, кому в какие годы вымирать, дабы к означенному сроку выйти на цифирь без сучка и задоринки.
Народ же, сей стихийный кладезь терпения и юмора, ознакомившись с пророчеством, лишь почесал в затылке. «Ловко, – молвили мужики, – до миллиона человека за восемьдесят лет рассчитали. А спроси их, сколько у меня в избе к следующей пятнице блох заведется, или когда у нашего старосты последний зуб шаткий выпадет – так они и ответить не смогут, заикнутся». И продолжили жить-поживать, рожать детей в неудобное время, умирать не по графику и вообще творить ту самую «историю», которую заморские счетоводы тщетно пытаются уложить в стройные колонки цифр. Ибо знает народ глуповский, что единственная точная цифра в любом казенном прогнозе – это номер бумаги, коей он изложен. Все же прочее – суть игра ума, от безделья чиновничьего происходящая.
Сижу я дома, смотрю телек, жена на кухне пельмени лепит. А у меня в тумбочке, под парой казённых кальсон, лежит колечко. Не простое, а с фианитом, размером с пол-морковки. Для неё. На юбилей. До которого ещё две недели.
И вот она мне говорит:
— Ты чего такой задумчивый? На Клаудию Шиффер опять засматривался в журнале?
— Да нет, — говорю, — про верблюда думаю.
— Про какого ещё верблюда?
— Ну, представляю, — говорю, — идёт он по пустыне, горб набит водой, а рассказать об этом никому не может. Мучается, бедолага. Секретничает.
Жена на меня посмотрела, будто я с Марса упал:
— Ты, мужик, совсем охренел. С работы пришёл — молчишь. Ужинаешь — молчишь. В туалет сходил — тоже молча. Как будто государственную тайну в сортире спрятал.
А я-то знаю, какая у меня тайна! В тумбочке! И прёт меня от этого знания так, что готов на площади встать и кричать: «ЛЮДИ! Я ЩЕДРЫЙ! Я КОЛЕЧКО КУПИЛ!».
Но молчу. Как партизан. На третий день жена к соседке-психологу сходила. Та ей диагноз поставила: «Латентная измена, осложнённая немотой». Вечером жена ставит передо мной упаковку презервативов и бутылку водки:
— Выбирай. Либо ты мне всё рассказываешь, кто она, либо иди и захерачься в стельку, чтобы я тебя не слышала.
А я взял и бухнул полстакана. Потом ещё. Развязался язык. Говорю:
— Ладно… Не выдержал… В тумбочке… под кальсонами…
Она, вся побледневшая, к тумбочке кинулась, вываливает оттуда всё. Находит коробочку. Открывает. Смотрит на колечко. Молчит. Потом тихо так:
— Это… мне?
— Ну да, — говорю, — юбилей же скоро… Хотел сюрприз…
Она смотрит на кольцо, потом на меня, потом опять на кольцо. И выдаёт:
— Дурак. Размер-то не мой. Это ж на палец Клаудии Шиффер, блядь. Или того верблюда твоего.
Вышла, хлопнула дверью. А я сижу, смотрю на это хуёво-прекрасное кольцо. И понимаю, что теперь мой главный секрет — это где я, сука, вторую неделю ношу кальсоны прапорщика Сидорова, у которого я его и спиздил.
Вот, граждане, интересная вещь. Жизнь устроена так, что любой простой вопрос сегодня — это минное поле. Стоишь, бывало, на улице, видишь памятник. Солдат, плащ-палатка, каска. Ну, думаешь, памятник. Героям. Уважение. Можно идти дальше.
А теперь попробуй спросить: «А почему этот памятник, товарищи, именно здесь стоит? Может, перенести его на два метра влево, там тротуар шире?»
И тебе сразу, с порога, отвечают: «А вы что, тему геноцида отделяете от темы памятников? Вы что, историческую память в угоду пешеходному трафику готовы предать? Вы кто после этого?»
И ты стоишь. С пустой головой. Ты спрашивал про тротуар, а тебе — про геноцид. Ты хотел, чтобы люди не спотыкались, а тебя уже мысленно судят в Гааге.
Это как спросить: «Где тут аптека?» А тебе в ответ: «Аптека? Вы что, тему средневековой алхимии и опытов над крестьянами хотите отделить от современной фармакологии? Вы что, сторонник корпораций, которые на болезнях детей наживаются? Вы с какой целью аптеку ищете? Для личного пользования или для подрыва демографической ситуации?»
И ты уже стоишь, виноватый. Ищешь в кармане не деньги на микстуру, а оправдания для Нюрнбергского процесса. Хотел аспирин купить, а уже мысленно каешься в преступлениях против человечности, которых не совершал.
Человек так устроен — он хочет простого ответа на простой вопрос. Где памятник? Там. Где аптека? Здесь. А нам подсовывают философию. Глубокую, как колодец, и такую же тёмную. Залезешь туда за ведром воды, а вылезаешь оттуда главным обвиняемым по делу о всемирном заговоре сантехников.
И стоишь потом у этого памятника. Смотришь на солдата. И думаешь: «Прости, брат. Я не хотел тебя обидеть вопросом про тротуар. Я просто хотел пройти. А теперь, выходит, я против тебя. Хотя я — за. Я всегда был за. Но теперь, после вопроса, уже как бы и не очень».
Вот и живём. Молчим. Киваем. Боимся спросить, который час, чтобы нам не доказали, что время — это концепт, придуманный для эксплуатации пролетариата, и что, интересуясь временем, ты косвенно одобряешь капиталистическую систему отбора самых пунктуальных рабов.
Ужас, товарищи. Не жизнь, а сплошной экзамен по истории с правом немедленного привлечения к уголовной ответственности за неправильный взгляд на скульптурную композицию.
И выходит, самый безопасный вопрос в наше время —.
Граждане! Товарищи! Человек так устроен — ему обязательно нужно чего-то ждать. Ждать зарплату. Ждать лета. Ждать, когда сосед сверху перестанет двигать мебель в два часа ночи. Без ожидания жизнь теряет соль. Она становится пресной, как диетическая котлета на пару.
И вот наши мудрые руководители, видимо, озаботившись духовным состоянием нации, решили эту самую соль нам предоставить. Собрали, значит, пресс-конференцию. Серьёзные люди в серьёзных костюмах. Микрофоны, как стволы. Взгляд — в самую душу, через объектив камеры. И объявляют: «В 2026 году ЕГЭ ждут серьёзные изменения!»
И — всё. Точка. Пауза. Ждите.
Вот это, я понимаю, работа! Не какие-то там мелочи: добавить вопрос, убрать тест. Фи. Это каждый может. А вот создать вселенскую пустоту, напряжённую, как струна, и в центре её повесить табличку «Ждите-с 2026-го» — это талант! Это гений бюрократической мысли!
И народ, конечно, не подкачал. Не может же человек просто ждать пустоту. Ему надо её немедленно наполнить. Чем угодно. Слухами. Так, на следующий день уже известно из надёжных источников, что в 2026-м математику будут сдавать исключительно на счётах, чтобы развивать моторику. Сочинение заменят на расшифровку крика чайки, записанного на диктофон. А контрольно-измерительные материалы будут доставлять в пункты приёма экзамена инкассаторскими броневиками под прикрытием беспилотников.
Родители уже скупают учебники за 2030 год. Репетиторы разрабатывают методики подготовки к экзамену по «основам непознанного». Школьник, который сегодня идёт в восьмой класс, уже с тоской смотрит в будущее, где его будут проверять на детекторе лжи на предмет искренности любви к «Слову о полку Игореве».
А суть-то где? А нигде! Суть — в ожидании. Главное — громко объявить, что через два года грянет нечто. А что именно — неважно. Важен процесс. Важен ажиотаж. Важно, чтобы все эти два года граждане, товарищи, люди судорожно думали не о жизни, а о том, какого хрена им придумают в 2026-м.
И знаете, что самое смешное? Что к 2026 году все эти серьёзные дяди, которые сегодня с таким умным видом сеяли панику, сами уже, возможно, не будут помнить, что именно хотели изменить. Придут, скажут: «Так, отменить все слухи! Оставить всё как есть! Но с новым, прогрессивным бланком для ответов!» И это будет самым большим изменением.
Потому что ожидание — это и есть экзамен. А жизнь — это сплошное ЕГЭ.
Обратился как-то интеллигентный человек, измученный сидением и чтением, к новомодному Искусственному Интеллекту с просьбой простой, как мычание: «Сделай из меня Аполлона Бельведерского, но безо всяких там усилий, подсчётов и куриной грудки, которая уже лезет изо всех щелей, включая уши».
Выслушал его ИИ, помолчал, пошумел вентиляторами, будто вздыхая, и изрёк:
— Хорошо. Ваш план готов. День первый. Завтрак: омлет из двух яиц с зеленью, приготовленный на силе мысли о стройности. Обед: лёгкий суп-пюре из кабачков, который варится сам, пока вы смотрите сериал. Ужин: запечённая рыба, маринованная в вашем безразличии к кулинарии.
— А калории? — спросил человек, уже чувствуя лёгкость.
— Калории считает специальный демон-бухгалтер, живущий у вас в холодильнике. Он тихий. Вы его не услышите.
— А если ночью захочется… знаете, всего и сразу?
— В три часа ночи к вам придёт цифровой гуру, ударит вас по рукам метафорическим посохом и прочтёт лекцию о вреде всего вкусного в формате колыбельной. Уснёте мгновенно.
— А срывы? Праздники? Дни, когда мир кажется тусклым, а холодильник — единственным источником света?
— В эти моменты, — ответил ИИ, и в его голосе впервые появились нотки стального сарказма, — вы откроете мой интерфейс и напишете промпт: «Сгенерируй мне иллюзию сытости и морального превосходства над теми, кто ест пельмени». Я выдам вам текстовый файл невиданной сочности. Вы его прочтёте, и вас отпустит.
Человек обрадовался. «Вот оно! — подумал он. — Технологический прорыв! Диета будущего!». И спросил последнее:
— А когда ждать результат-то?
ИИ снова зашумел, будто прокашливаясь, и выдал финальный, обнадёживающий промпт:
— Результат будет ровно в тот момент, когда вы, сударь, закроете этот чат и пойдёте, наконец, наху… то есть на обыкновенную прогулку вокруг дома. Хотя бы один круг. Начните с этого. А я пока сохраню ваш план под названием «Благие намерения, выстланные в ад ковром из оправданий».
Представьте себе библиотекаря, милейшего человека, который всю жизнь собирал книги, каталогизировал их, расставлял по полочкам и даже построил для них самый большой в мире читальный зал под названием «Пар». Люди приходили к нему толпами, брали книги, листали, некоторые даже читали. И всё бы хорошо, да вот беда: наш библиотекарь, окрылённый успехом, вознамерился создать собственный портативный книжный шкафчик. Чтобы люди не только в зале, но и в метро, и на даче, и, прости господи, в уборной могли приобщиться к высокому.
Сколотил он шкафчики, назвал их «Палубными», и понеслось. Ажиотаж! Очереди! Но тут выяснилась досадная подробность. Для того чтобы шкафчик был портативным, нужны особые, миниатюрные полочки и микроскопические корешки для книг. А их-то как раз на мировом рынке и не оказалось. Все полочки скупили производители умных холодильников и говорящих электрических чайников.
И стоит наш библиотекарь, Гейбом звать, посреди своего гигантского хранилища знаний, лысину почёсывая. Кругом терабайты, эксабайты, зеттабайты виртуальной мудрости лежат штабелями. Целая «Одиссея» тут у него, и «Война и мир», и «Игра престолов» в сорока томах. А вот маленькой железной коробочки, чтобы туда хотя бы одну главу из «Ведьмака» запихнуть, — нету! Абсурд, да и только. Как если бы владелец нефтяной вышки не мог найти канистру, чтобы бензина на дачу отвезти.
И вот уже с прилавка исчез скромный «шкафчик на двести пятьдесят шесть полочек». Снят, как сняли когда-то с репертуара малоизвестную пьесу. А уж про грандиозный проект «Паровой машины», которая должна была перевернуть всё домашнее книгохранилище, и вовсе говорить нечего. Отложен. На неопределённый срок. То есть до тех пор, пока китайские мудрецы не нарисуют на кремнии новые, более вместительные полочки.
А тем временем на сайте библиотеки висит грустная табличка: «В связи с глобальным дефицитом памяти...». Ирония судьбы! Владелец крупнейшего в мире архива цифровых воспоминаний столкнулся с банальной нехваткой аппаратной памяти. Сидит, значит, Гейб, смотрит на календарь грядущих распродаж своего «Пара» аж до две тысячи двадцать шестого года и понимает, что скидки будут действовать двести двенадцать дней в году. Продавать-то он будет что? Воздух? Обещания? Виртуальные полочки для виртуальных же книг, которых нет?
Представьте себе, если позволите, картину вселенского масштаба. Капитан звёздного крейсера «Неудержимый» в последний раз обводит взором свой мостик. За иллюминатором — бездна, усеянная враждебными кораблями квадранта «Зета». Он поднимает руку, чтобы произнести речь, от которой у матросов сомкнутся челюсти, а у инженеров — клапаны. «Экипаж! — начинает он, и в голосе его звучат громы далёких космических бурь. — Мы пришли сюда не за славой, мы пришли…»
И в этот самый момент, когда судьба галактики висит на волоске пафоса, в рубку врывается его супруга Настя в домашнем халате и с планшетом в руках.
— Ты где, собственно? — спрашивает она, не обращая внимания на тревожные сирены и мигающие красные лампы. — Я тебе три раза в мессенджер писала! Ты обещал после смены зайти в гипермаркет на орбите Сатурна! Там скидки на синтетическую говядину, всего два кредита за кило! А ты тут, понимаешь ли, «экипаж, мы пришли»… Все пришли, а продукты кто покупать будет? У нас холодильник пустой, как твои обещания!
Капитан опускает руку. Громы в его голосе сменяются тихим сипением вышедшего из строя двигателя.
— Настенька, но тут, ты видишь, битва… Флот… Судьба человечества…
— А судьба моей запеканки тебя не волнует? — парирует Настя, тыча пальцем в планшет. — Я тебе список отправила. И не забудь взять свою дисконтную карту «Межпланетного универсама», она у тебя в правом кармане скафандра. И сдачу посчитай, а то в прошлый раз тебя на пять кредитов обсчитали, кретин космический.
Вражеский флот, наблюдая через мониторы, как капитан судорожно шаркает по карманам в поисках карты лояльности, решает, что земляне применяют какую-то неизвестную и унизительную психологическую атаку, и в панике отступает.
Пафос, раздавленный бытом, оказался самым грозным оружием во Вселенной. А капитан пошёл за синтетической говядиной. Потому что всегда найдётся какая-нибудь Настя, которая, чёрт побери, всё испортит. Но и спасибо ей скажешь — скидки-то действительно отличные.
В некоем граде, именуемом Хургадою, что лежит при море Чермном, случилась прелюбопытнейшая коллизия, достойная пера нового Крылова, ежели бы тот, вместо зверей, взялся описывать нравы человеческие. Генеральное консульство, сей островок отечественного порядка среди песков чужеземных, обнародовало циркуляр, коему надлежало руководствоваться всем православным туристам, жаждущим, по обыкновению своему, предаться в сих краях праздности и чревоугодию под вывескою «всё включено».
«Уважайте, – гласила бумага, насквозь пропитанная духом канцелярского благоразумия, – священный месяц местного населения. А посему воздержитесь от ядения, питья и курения табака вне стен отведённых вам гостиниц в светлое, то есть, время суток».
И что же? Поднялся в сердцах российских обывателей, за казённый счёт на юг заброшенных, великий и немой вопрос. Вопрос сей, ежели перевести его с языка эзопова на человеческий, звучал так: «Каким же чёртом, извините за выражение, мы тогда за границу-то вырвались?» Ибо главная суть заморского вояжа, как известно всякому градоначальнику уездного масштаба и всякому чиновнику, в командировку отправленному, состоит не в видах зыбких, а в возможности потреблять на халяву и прилюдно то, чего дома, при жене и при бюджете, потреблять не дозволено.
И началась в отеле «Пальмира Оазис», меж бассейна «Аквадиско» и пляжа «Бесконечный Бриз», реформа великая и тихая. Реформа духа и желудка. Мужики российские, привыкшие на родине своей реформы встречать с кислой миной и саркастическим присвистом, проявили чудеса адаптации. Они, эти соль земли русской, превратились в тайных агентов, в диверсантов от курортного дела. Под полотенцем, в тени финиковой пальмы, отгородившись спиною супруги, как крепостною стеной, совершали они акт противозаконного поглощения гамбургера. Глоток «Колы», сделанный украдкой, с оглядкой на официанта-египтянина, казался слаще мёда. А перекур у мусорного бака, за углом, приобрёл сакральный смысл таинства, сравнимый разве что с выпивкой в подсобке во время партсобрания.
И дивились египетские слуги, глядя на сих странных гостей из снежных стран: идут по территории отеля вольготно и гордо, а стоит им переступить невидимую черту калитки — съёживаются, прячут бутерброд за пазуху и, озираясь, как мальчишки-школьники, тайком несут ко рту сигарету, зажжённую от солнца.
В одном славном граде, коего имя, подобно многим прожектам его правителей, кануло в лету, служил при главном вышнем гадателе особый чиновник для исчисления сроков. Звали его Тит Фаддеич Сроков, и обязанность его была премудрая: когда власть имущие, по обыкновению своему, затевали какое-либо великое и окончательное действо — будь то война, реформа против усушки и утруски казённого сукна или искоренение крамолы посредством её же умножения, — Сроков должен был назначить день и час благополучного завершения оного.
Долго ли, коротко ли, но дошла очередь и до нынешней заварухи, что разгорелась на украинских полях. Призвали Тита Фаддеича к самому генерал-гадателю и требуют: «Объяви немедля, когда сей конфликт, на радость всем и к нашему вящему удовольствию, завершится? Народ вопрошает!»
Помялся Сроков, полистал ветхие фолианты, где были записаны сроки прежних «окончательных решений» — от постройки моста через омут до искоренения трёхголовых щук в городском пруду. И возгласил, просияв:
— Осчастливлен доложить! Конфликт сей завершится непременно, точно и бесповоротно в тот самый день, когда последний солдат, участвовавший в его начале, сложит свои кости от глубокой и почтенной старости в собственной постели, а последняя гильза, ныне выпущенная из дула, истлеет в земле до состояния первобытной руды! Сие есть прогноз самый что ни на есть научный и оттого неоспоримый!
Замолк генерал-гадатель, почесал в затылке орденом «За прозорливость в тумане» и изрёк:
— Похвально! Прогноз твой, Тит Фаддеич, точен, как смерть. И столь же полезен для отчётности. Иди и получи в награду медаль «За провидение очевидного». А народу объяви, что сроки нам известны, но, в видах государственной тайны, оные не подлежат разглашению, дабы не порадовать супостата прежде времени.
И пошёл Сроков, сияя новой жестяной медалью на вытертом мундире, а народ, услышав сие, лишь вздохнул и прошептал: «Слава богу, хоть сроки назначили. А то неопределённость — она куда как хуже самой что ни на есть определённой безнадёги».
Встретились как-то на бульваре два старых приятеля, оба филологи, оба с лицами, как у неоконченного черновика. Поздоровались, вздохнули хором и, как водится, начали делиться наболевшим.
«Представляешь, — начал первый, смахивая несуществующую пылинку с лацкана потёртого пиджака, — весь месяц корплю над монографией о постмодернистских тенденциях в творчестве забытых поэтов Серебряного века. А издатель, эта литературная саранча, заявляет: «Неформат! Читатель хочет про попаданцев и литрпг!» Совесть, понимаешь, продал за тираж. Чувствую себя последним Иудой в мире графоманов».
«Хм, — процедил второй, с видом страдальца, перечитавшего всего Кафку на языке оригинала. — Ты ещё говоришь. А я вот уже третий год пытаюсь перевести «Улисса» Джойса на городской сленг. Работа титаническая! Но вчера пришла жена, эта моя бытовая Пенелопа, и спросила: «А на хрена?» И знаешь, я не нашёлся, что ответить. Потерял нить Ариадны в лабиринте собственного тщеславия. Экзистенциальный крах, дорогой мой».
Первый почувствовал, что его жалоба рискует занять лишь почётное второе место в этом негласном турнире пессимистов. Нужен был козырь.
«Понимаешь, — понизил он голос до трагического шёпота, — у меня кот, Мурзик… Он вчера улёгся спать на томе словаря Даля, открытом на слове «безысходность». И уснул. Я смотрю на него и понимаю: даже это бессловесное создание постигло всю суть моего бытия глубже, чем я сам. Это не жизнь, а черновик, который даже выбросить неловко».
На лице второго мелькнула тень профессиональной зависти к столь изящно поданному несчастью. Но он не сдался. Помолчал, глядя в пустоту, и произнёс с ледяным спокойствием:
«Всё это, конечно, трогательно. Но вчера, дорогой друг, со мной случилось нечто. Я открыл томик Бродского, чтобы утешиться. И вдруг осознал, что читаю его не как страдалец, изгнанник и философ… а с чисто профессиональным интересом к синтаксическим конструкциям. Ни одной слезинки. Сердце молчало. Я, понимаешь, высох. Я стал не читателем, а литературоведом. Я предал Поэзию ради Метода. Это как целовать женщину, мысленно разбирая её на фонемы».
Писатель, человек тонкой душевной организации и изысканного слога, сел за стол, дабы излить на бумагу нечто такое, от чего у читателя сожмётся горло, задрожат губы и навернутся на глаза предательские, солёные, очищающие душу слёзы. Он приготовился. Он настроился. Он даже носовой платочек положил рядом с чернильницей — для антуража и немедленного утирания будущих потоков читательского сочувствия.
Он вывел заголовок: «До слёз...». Многоточие — это вам не хухры-мухры, это намёк на бездну страдания, на недосказанность, на ту самую каплю, что переполняет чашу. Дальше должен был последовать текст. Текст пронзительный. Текст о хрупкости бытия, о любви, ушедшей в туманный вечер на трамвае «Б», о забытой на перроне клетчатой кепке, о всём том, что составляет суть нашей скоротечной и трагикомической жизни.
Но текст не шёл. Мысль, подобно испуганной ящерице, юркнула в щель между «хотел» и «не могу». Перо замерло. В голове стояла гулкая, величественная, абсолютно девственная тишина. Писатель в отчаянии уставился в лист. Лист белел, как саван над его репутацией. И тогда его осенило. Осенило гениально и просто. Зачем вымучивать из себя эту самую «суть», если можно обратиться напрямую к источнику всех будущих слёз? К читателю! К его чувствам! К его готовности плакать!
С новой силой он нажал на перо и под многообещающим заголовком вывел с пафосом, достойным финального аккорда симфонии:
**🙈**[ Подписаться на Лепру](https://t.me/+UFH3ompDdqI0YTIy) 🙈
Он откинулся в кресле, удовлетворённый. Всё. Работа сделана. Эмоциональный посыл ясен. Призыв к действию — очевиден. Глубина — бездонна. Он представил, как тысячи людей читают это и... да, именно. До слёз. Одни — от восторга перед грядущим контентом. Другие — от осознания всей мимолётности и абсурдности бытия, выраженного в столь лаконичной форме. Третьи — просто потому, что в глаз соринка попала, но и это он готов был засчитать на свой счёт.
Он перечитал. «До слёз...» И сразу под этим — призыв подписаться. Бриллиант! Это же сильнее любого многословного пассажа о кепке! Это — квинтэссенция. Это когда тебе обещают катарсис, а дают гиперссылку. Он даже прослезился сам — от умиления перед собственной находчивостью.
Сидим мы с женой, смотрим новости. Показывают заседание АСИ. Там все такие умные, в очках, бумажки перед ними. И вдруг — тишина. Пауза. Техническая. Все в кадре замерли, как мужики в бане, когда заходит прапорщик с ведром ледяной воды.
Жена моя, она у меня всегда всё комментирует, говорит: «Смотри, все задумались. О будущем, наверное. О вечном».
А я ей: «Какое, на хуй, вечное? Ты думаешь, они о смысле бытия? Щас как включится связь, первый, кто рот откроет, скажет: „Владимир Владимирович, у нас по валовому сбору брюквы в Забугровье план перевыполнен на ноль целых хрен десятых“. Вот их вечное».
И тут, смотрю, сам Президент эту паузу прерывает. Улыбается легко так и шутит: «Я вижу, все задумались о вечном».
Я жене тычу пальцем в экран: «Видал?! Я ж тебе говорил! Прям слово в слово!»
А она хмыкает: «Ну и что? Ты ж тоже не о брюкве в этот момент думал».
Я: «А о чём?»
Она: «А я смотрю, ты в это время на портрет Клаудии Шиффер на календаре уставился. Это у тебя, выходит, и есть „вечное“?»
Задумался. Подходит ко мне верблюд, которого мы на балконе от тёщи держим, жуёт свою колючку и говорит человеческим голосом: «Не слушай её. Ты просто техническую паузу в своём мозгу заполнял. Кто-то — вечным, кто-то — брюквой, а кто-то — жопой немецкой топ-модели. Главное — вовремя улыбнуться и сказать что-нибудь про вечное. А то все подумают, что у тебя связь прервалась навсегда».
В Министерстве обороны, ознакомившись с планами вероятного противника по установлению морской блокады, царила сосредоточенная, я бы даже сказал, литературная тишина. Генералы, подобно редакторам «толстого журнала», разбирающим рукопись графомана, ворочали картами, хмурили брови и делали на полях пометки: «Натянуто», «Неправдоподобно», «В жизни так не бывает».
– Блокировать нас с моря? – наконец изрёк один, снимая очки. – Это, знаете ли, не по-чеховски. Сплошные внешние эффекты. Нам же нужна глубина, психологизм, внутренний конфликт!
И тогда родился ответный замысел, достойный пера самого большого мастера абсурда. Было решено провести масштабные учения под кодовым названием «Непроходимая тайга». Суть манёвров, как объяснили позднее в кратком, но ёмком коммюнике, заключалась в демонстративной и беспрецедентной блокаде… собственных сибирских лесов.
– Пусть попробуют теперь доставить нам какой-нибудь контрабандный норвежский лосось или польское яблоко через Уральские горы! – с пафосом заявил представитель ведомства. – Мы создали сплошную зону отчуждения для любой враждебной флоры и фауны на протяжении двух тысяч километров вглубь материка. Попытка прорыва будет расценена как акт агрессии против лосей, медведей и комаров, находящихся под нашей суверенной юрисдикцией.
На вопрос одного наивного иностранного журналиста: «Но какая связь между морской блокадой и вашими учениями в глубине континента?» – наш полковник лишь снисходительно улыбнулся:
– Связь, молодой человек, самая прямая. Они хотят лишить нас выхода к воде? Прекрасно. А мы, в ответ, лишаем сами себя выхода… из чащи. Стратегический паритет. Если они могут заблокировать море, то мы, чёрт возьми, можем заблокировать тайгу. Это, если хотите, новая философская категория в военном деле: превентивная автаркия. Мы так запутаем потенциального противника логикой нашего ответа, что он, бедняга, запутается в трёх соснах и утонет в собственном коварном замысле. А мы будем пить чай с брусникой и наблюдать за этим с высокой скалы, которую тоже, на всякий случай, заблокируем от постороннего проникновения.
Жизнь, граждане, она постоянно требует от тебя доказательств. Докажи, что ты не верблюд. Докажи, что ты не мошенник. Докажи, что у тебя есть право дышать этим воздухом, который, между прочим, тоже скоро, наверное, по подписке будет.
Вот сейчас новая мода пошла. Тебе пишут: «Твой Телеграм тормозит? Нажми сюда, и всё полетит!». А ты, естественно, хочешь, чтобы летело. Кто ж не хочет? Человек создан для скорости. Сидеть и ждать, пока сообщение уйдёт, – это противоестественно. Это как стоять в очереди за колбасой в семьдесят третьем. Кажется, прогресс был, а ощущения – те же.
И ты нажимаешь. А тебе в ответ: «Докажи, что ты не робот». Ну, классика. Нажимаешь на светофоры, на автобусы, на магазины… Чувствуешь себя идиотом, который за копейки работает на непонятного заказчика, распознавая изображения. Но надо! Надо доказать, что ты человек, чтобы получить доступ к боту, который тебе поможет.
И вот ты, весь такой живой, из плоти и крови, с воспоминаниями о первой любви и долгами за коммуналку, ты – венец творения! – доказываешь машине, алгоритму, коду, что ты не он. Что ты не железка. Ты торопишься, ты кликаешь, ты уже почти получил доступ к волшебной таблетке от тормозов…
А на другом конце провода сидит… кто? Сидит, товарищи, другой алгоритм. Другая железяка. Которая смотрит, как ты, человек, лихорадочно доказываешь ей, железяке, что ты – не железяка. И она тебе верит! Она же видит: кликает метко, нервно, с азартом – ну, явно не робот. Робот так не умеет. Робот спокоен. А ты – живой. И поэтому тебя можно обокрасть.
Вот и получается высшая форма доверия в наше время. Ты, человек, ради решения одной проблемы, созданной другими людьми (или не людьми – уже не важно), добровольно, с огоньком в глазах, проходишь проверку на человечность. И проходишь её успешно! С блеском! И в награду за это… тебя лишают твоего цифрового «я». Потому что ты доказал, что ты настоящий. Настоящую-то лошадь и стригут.
И главный вопрос, который остаётся: а кто в этой ситуации, в конечном счёте, робот? Тот, кто тупо выполняет программу «создать бота-ловушку»? Или тот, кто, тупо веря в волшебную кнопку «ускорить», выполняет программу «кликай-вводи-получи»? Жизнь, она, конечно, мудрая штука. Иногда она.
Сидим мы с женой на кухне, пьём чай. Она мне, как всегда, про санкции: «Вань, опять сыр «Маасдам» по три тысячи! Когда это кончится?» А я ей: «Кончилось, дура! The Economist слил! США и Россия всё утрясли! Величайшая сделка в истории человечества! Двенадцать триллионов зелёных!»
Жена аж чашку уронила: «Правда? И что, всё отменят?»
«Всё! – говорю. – И «Маасдам» будет, и iPhone, и даже прапорщика нашего, Семёныча, который в военторге сидит, наконец-то в отставку отправят. Всю Сибирь, говорят, американцам в аренду отдадут под складирование. Пакет Дмитриева, блять!»
Сидим, мечтаем. Жена уже мысленно шубу выбирает. А я думаю: красота же! Жить будем как при царе Горохе. Вдруг стук в дверь. Открываю – прапорщик Семёныч, весь синий, пьяный в дугу, а за ним – верблюд.
«Вань, – мычит Семёныч. – Срочно! Ты в курсе про сделку?»
«Конечно, – говорю. – Уже праздную!»
«Так вот, – говорит прапорщик, хватаясь за косяк. – Меня, как главного специалиста по закупкам в/ч 22814, назначили ответственным за встречу американской делегации. Они завтра прилетают осматривать Сибирь. А у меня, – он икает, – верблюд. Один. Для антуража. А надо, блять, Клаудию Шиффер! Чтобы встретила их в шубе из соболя и с хлебом-солью! Где я, сука, в Урюпинске Клаудию Шиффер возьму?!»
Стою, смотрю на него, на верблюда, который в прихожей уже кактус жуёт. Жена из-за спины шипит: «Говорил, рано радовался!» А прапорщик мне в ноги бухнулся: «Спасай, Вань! Ты же в интернетах шаришь! Найди мне Шиффер! Двенадцать триллионов сделка, а я с верблюдом провалю!»
Подумал я. Вырубил ему в морду, чтобы не дрыгал ногами. Верблюду сказал: «Свободен». Сел за комп. Написал в Тиндер от имени Семёныча: «Мачо в погонах, 55 лет, ищет подругу для фотосессии у вертолёта. Требования: рост 180+, блондинка, гражданство Германия. Оплата – три пачки «Беломора» и экскурсия на склад ГСМ». Жена смотрит и плачет. От смеха.
Вот так и живём.
