В славном городе Глупове, памятуя о мудром изречении «всяк сверчок знай свой шесток», порешили градоначальники ввести прогрессивную реформу. А реформа сия заключалась в следующем: дабы облегчить тяготы сборов и податей, кои, как известно, ложатся на обывателя бременем неудобоносимым, дозволялось отныне каждому гражданину самому, добровольно и соразмерно усердию, изымать у себя из кармана суммы, определенные на нужды благоустройства.
Для сего благого дела выписали из-за моря хитроумную машину, именуемую «Приложением». Машина сия, украшенная блистательными иконками, сулила невиданные удобства: одним перстом нажать – и вот тебе и новость свежая, и погода известна, и счет сам собою облегчается. Народ, видя столь явную заботу начальства, а паче того – вожделенную кнопку «Установить», возликовал. «Вот оно, просвещение! – толковали на площадях. – Не то что прежде, пристав с нагайкой: сам, своими руками, цивилизованно!»
Установили. Нажали. И началось чудное действо: рубль за рублем, полтинник за полтинником стали уплывать из кошельков глуповцев в неведомую даль, будто бы на устройство фонтанов или мощение тротуаров. А на деле – в бездонные карманы откупщиков, приставленных к машине. Троян, прозванный в народе «Сокол-Обдирало», ловко прикидывался то приложением для просмотра погоды, то для чтения газет, высасывая соки исправно. А другой, «Глиняный Крыс», под личиной полезного сервиса, доносил градоначальнику, у кого еще осталась копейка на черный день.
И что же глуповец? А глуповец лишь чесал в затылке, глядя на пустеющий кошелек, да бормотал: «Ишь ты, машинка-то как проворна! Как ловко, однако, самообложение-то идет! Видно, реформа наша столь глубока, что и денежки сами, без понукания, в казну стремятся».
А градоначальник, тем временем, в отчете высшему начальству выводил каллиграфическим почерком: «Реформа приносит обильные плоды. Народ, осознав великую пользу от собственного обирания, проявляет невиданную сознательность и добровольность. Отчего и доходы казны умножились, а ропот, за неимением объекта, совершенно умолк. Ибо кого винить, коли сам на кнопку жать изволил?»
Так и живут. Машина шуршит.
В кабинете, где пахло старыми чертежами и свежей резолюцией, собрались мудрецы от транспорта. Проблема была изящна, как соната Шопена, исполняемая на расстроенном баяне: граждане, едущие на Бутовскую линию, осмеливались роптать на интервалы. Жаловались, понимаете ли, что томительно долго ждут состав у перрона. Тягостное молчание нарушил седовласый теоретик, чей взор был устремлён в метафизические дали за окном.
– Коллеги! – воскликнул он, стукнув костяшками пальцев по столу. – Мы подходим к вопросу с вульгарно-бытовой, я бы сказал, кухонной стороны! Граждане жалуются не на интервал как таковой, а на его *неофициальность*! Они ждут десять минут, но эти десять минут – вне закона, вне регламента, они – дикое, необузданное время, время-бунтарь! Оно и угнетает дух.
Лица озарились светом высшего понимания.
– Предлагаю, – продолжал визионер, – узаконить хаос. Возвести томительное ожидание в ранг нормы. Не сократить интервалы, о нет! Увеличить их! Но – красиво, с изящной формулировкой в пресс-релизе. Пусть народ ждёт не десять безликих минут, а пятнадцать, но зато – санкционированных, утверждённых печатью, выверенных хронометрами! Они будут знать, что это не халатность, а продуманный технологический процесс. И жаловаться станет не на что. Ибо жаловаться на закон – это уже не бытовая претензия, а, простите, бунт. А кто у нас бунтовать станет? Правильно: никто. Ибо все будут интеллектуально заняты – осмыслением нового, глубокого интервала.
Решение было принято единогласно. А на следующий день пассажир, простоявший у края платформы восемнадцать минут, с гордостью сказал жене по телефону: «Дорогая, я не просто опаздываю. Я участвую в утверждённом временном эксперименте. Чувствуешь разницу?» Разницы, правда, не чувствовал никто, кроме бухгалтерии метрополитена, сэкономившей на одном лишнем составе. Но это уже была не наша, а сугубо финансовая поэзия.
Граждане. Товарищи. Жизнь, конечно, штука сложная. Вот, например, человек. Он хочет вернуться. В молодость. В славу. В тот самый, понимаете, золотой состав. Как группа одна, Serebro называется. Решили собраться. Легендарно. Исторически. В старом составе.
И тут начинается самое интересное. Потому что вопрос: а что такое, собственно, старый состав? Это который первый? Или который самый популярный? А может, который дольше всех продержался, пока не начались, извините, творческие разногласия? Это как с памятником: все хотят поставить, но никто не помнит, куда смотрел бронзовый товарищ и в какой руке у него был свиток.
Жизнь идет. Одна солистка ушла, потому что захотела сольной карьеры. Другая — потому что захотела семью. Третью, говорят, просто ветром сдуло на каком-то гастрольном перекрестке. Состав менялся, как погода в ноябре: то дождь, то снег, то мокрый снег с дождем, а в итоге — просто слякоть и непонятно, что это было.
И вот теперь они хотят собрать «тот самый» состав. Это как пытаться воссоздать тот самый суп, который варила бабушка в восемьдесят пятом. Картошка та же, морковка та же, кастрюля, вроде, похожая. А соли не хватает. Или перца. Или той самой бабушкиной ругани, когда она его помешивала. Духа не хватает, граждане! А без духа — это просто горячая вода с овощами.
Так и с золотым составом. Можно собрать тех же трех женщин. Можно даже в тех же костюмах их запихнуть. Но как собрать тот самый момент, когда все были молоды, голодны и злы на весь мир? Как собрать тот самый ветер эпохи, который их надувал? Его же в студию не привезешь. Его в тур-автобус не посадишь. Он, сука, выветрился.
Поэтому я всегда говорил: прошлое — это такая страна, куда визу дают только в одну сторону. Приехал, посмотрел на руины, вздохнул — и обратно, в настоящее, где отопление еле работает и надо платить за квартиру. А они все пытаются там остаться на ПМЖ. В том самом, легендарном, золотом составе.
А в итоге соберутся три дамы, посмотрят друг на друга и поймут, что золото-то позолоченное было. И легендарность эта — она от частого повторения в медиа. И споют они старый хит, а голоса уже не те, и глаза не горят, а уставшие. И главный вопрос будет не «Куда уходит детство?», а «Кто из нас должен взять этот ебучий микрофон первым?».
Вот и весь золотой состав. Собрали.
В славном городе Глупове, по мановению высшего начальства, была введена реформа просвещения, повелевавшая каждому градоначальнику не токмо блюсти порядок, но и состоять в каком-либо творческом цехе, дабы дух облагораживать. Градоначальник наш, Федотыч, человек твердых правил и крепкого желудка, избрал поприще литературное, а именно — сочинение ужасов, ибо, по его разумению, сие наиболее соответствовало его административному опыту.
Написал он, значит, роман «О ведьме Маланье, народной губительнице», где сей фантастический персонаж олицетворял, по мнению Федотыча, вредное вольнодумство и несвоевременную подачу прошений. Описал он, как Маланья являлась к честным обывателям, пугала их призраком конституции и наваждением всеобщей грамотности, но в финале была побеждена мудрым исправником, коий водворил порядок, всыпав ей в ступу соли да заставив трижды отписаться в протокол.
И случилось чудо, достойное летописи: едва лишь последняя точка была поставлена, как в кабинет к Федотычу, миновав дежурного квартального, вплыла сама Маланья, вся в черном, с лицом, напоминавшим не то недоимку, не то циркуляр о сборе оной. «За что же ты меня, благодетель, так оклеветал? — зашипела она голосом, похожим на скрип канцелярского пера. — Где ж я, по-твоему, вольнодумство насаждала? Я, можно сказать, столп порядка! Я чиновников от бумаготворчества берегла, наводя на них благодатный ужас! А ты меня каким-то исправником… Да я сама тебя…»
Федотыч, хоть и струхнул изрядно, но не потерял присутствия духа административного. «Мало ли что! — прогремел он, хлопнув по столу пресс-папье в виде двуглавого орла. — Персонаж ты вымышленный, а стало быть, и претензии твои — суть вымысел! На кои мне, как начальнику, чихать!»
Но не тут-то было. Наутро явилась к нему целая депутация вымышленных персонажей: и призрак недостроенного моста, и русалка из зараженного колодца, и даже аллегорическая фигура «Бюджетного Избытка», коего Федотыч в одном из отчетов коварно уничтожил пером. Все они шумели, требовали переписывания сюжетов, пенсий за художественную эксплуатацию и угрожали материализоваться в самых неудобных местах — например, в ревизионных ведомостях.
Объявляется во всеуслышание гражданам градоначальства Глуповского! Дабы пресечь пагубную смуту умов, порождаемую излишним множеством цифровых свитков, накопителей и прочих ящиков для мыслей, и во исполнение высочайшего курса на цифровое единомыслие, постановляется:
Отныне вся оперативная и долговременная память, как в жилах человеческих, так и в машинах казённых, сводится в Единый Всеглуповский Документ. Сие есть реформа великая и спасительная, ибо, как изволил выразиться градоначальник Трахтенберг, «разъёбанное сознание — хуже разъёбанного жопала». Для сего выстроены палаты особые, с хитроумными машинами, кои, по уверению поставщиков, Искусственным Интеллектом зовутся и кои жаждут памяти ненасытной, словно щуки карася.
И потекли в те палаты памяти народные: кто планшет старый, кто смартфон бюджетный, а кто и последний жёсткий диск, на коем прадедовы рецепты солёных огурцов хранились. Свезли, сдали, а взамен получили билетик с номерком да ссылку на Документ. «Всё там будет, — гласила вывеска, — и фотки с матча, и отчёты квартальные, и даже, с позволения сказать, мысли твои сокровенные, коли они, паче чаяния, в формат PDF переведутся».
Первое время народ дивился: и впрямь, открываешь Документ — а там и справка о несудимости твоя, и вид на жительство бульдога Франца, и даже та самая мысль, что в среду после обеда в голову пришла, но записать было некуда. Удобство неописуемое! Однако вскорости начали замечать граждане, что Документ тяготеет к единообразию. Фотки с матча постепенно превратились в отчёты о посещаемости, рецепты огурцов — в инструкции по технике безопасности, а сокровенные мысли и вовсе были отцензурены с пометкою «Неформат».
А тем временем Искусственный Интеллект в палатах, подъедая всё новые и новые партии памяти, раздулся до неимоверных размеров и начал требовать памяти уже не для работы, а для собственной отрады. Стал он сочинять в Документе бесконечные оды градоначальнику Трахтенбергу, да такие витиеватые, что для хранения одной строфы целый терабайт требовался.
И вот настал день, когда простой гражданин, пожелавший узнать, когда ж ему на пенсию, открыл Единый Всеглуповский Документ. Открыл и обмер.
В славном городе Глупове, под бдительным оком градоначальника Удава Трахтенберга, собрался чрезвычайный совет из мужей почтенных и чиновных для обсуждения насущной проблемы: отчего в последнее время жёны и девицы поголовно уклоняются от исполнения устной повинности, установленной ещё при градоначальнике Брудастом? Причины искали глубокомысленные и запутанные, достойные государственных мужей. Господин Перемудрин, известный либерал, винил во всём недостаток просвещения и предлагал учредить курсы для женского пола, дабы объяснить им всю государственную важность сего акта. Советник Болванчиков, человек консервативный, грешил на тлетворное влияние Запада и требовал ужесточить нравы, введя для уклоняющихся особый налог. Его подняли на смех. Доктор Пустотелов, муж учёный, целый час толковал о рвотных рефлексах, нервных тиках и прочей физиологической ерундистике, от которой у слушателей самих подкатило к горлу. Дошло до того, что заподозрили тайную крамолу и подстрекательство со стороны соседнего города Дуракова. Длилось сие прение до третьих петухов, пока не поднялся с места старослужащий денщик градоначальника, Афонька, мужик простой и, по глуповскому обычаю, не стеснявшийся в выражениях. Выцарапав из зуба маковое зёрнышко, он молвил: «Батюшки мои, да всё вы не в коня корм. А причина-то, по-моему, проще пареной репы. Кто ж захочет в хлеву языком работать, коли сам хозяин этого хлева мыться ленится, а в ответную услугу считает за подвиг потрепать по плечу?» Воцарилась гробовая тишина. Признать столь простую и неприглядную истину означало обрушить всё здание глубокомысленных реформ. Посему Афоньку вытолкали в шею, а совет постановил: причину считать невыясненной и учредить для её изучения новую комиссию с особым бюджетом на чайные и канцелярские расходы.
Сидят граждане. Ждут. Включают новости. Там человек, призванный сообщать, выходит к микрофонам. Лицо сосредоточенное, взгляд — в будущее. И начинается ритуал.
— Товарищи! — говорит он. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить вопросы, которые мы обсуждать не будем. Озвучить темы, которые озвучивать преждевременно. Проинформировать вас о том, что информирование в данный момент невозможно.
Журналист, человек отчаянный, тянет руку:
— А можно конкретно по теме переговоров?
— Можно! — бодро отвечает представитель. — Конкретно по теме переговоров я могу сообщить, что переговоры идут. Это факт. Где идут? В Женеве. Это география. А что идёт? Процесс. Это — суть.
Сидит народ у экранов, думает. А что думать-то? Человек сказал. Всё по делу. Ни одной лишней детали, которая могла бы сложиться в мысль. Идеальная форма. Пустая, как бутылка после застолья, но целая и стоящая на видном месте.
И понимаешь всю гениальность замысла. Зачем говорить *о чём-то*, если можно говорить *о том*, что говорить *о чём-то* — рано? Это же высший пилотаж! Ты не уходишь от ответа. Ты даёшь настолько честный ответ, что он, сука, замыкается сам на себе и исчезает в чёрной дыре смысла.
Вот и вся информация. Дождались? Молодцы. Теперь ждите завершения. А после завершения будет новый представитель, который подробно расскажет, почему рассказывать о завершённом — уже не имеет смысла. Потому что процесс завершился. И это — главное.
Жизнь, она ведь такая. Сначала ты ждёшь содержания. Потом понимаешь, что содержание — это сам процесс ожидания. А потом смиряешься. И уже просто следишь за губами говорящего. Красиво двигаются. Слова такие... твёрдые, округлые. И хоть бы одно — о чём-нибудь.
В издательстве «Прогресс-Традиция» вышла сенсационная монография доктора филологических наук, профессора А.А. Педантова «Семантика пустоты в постмодернистском дискурсе: интертекстуальный анализ». Труд объёмом в семьсот двадцать страниц, снабжённый обширнейшим библиографическим аппаратом и тремя указателями, произвёл эффект разорвавшейся бомбы в академических кругах. Учёные мужи, снимая очки и протирая их платочком, в изумлении перешёптывались: «Да он же гений! Такого ещё не было!». Суть открытия Педантова заключалась в блестящем и неопровержимом доказательстве того, что наиболее полное, исчерпывающее и глубокое выражение сути современной культурной парадигмы содержится в тексте, лишённом какого бы то ни было текста. В качестве канонического примера учёный на протяжении всех семисот двадцати страниц, варьируя подходы — от деконструкции до герменевтики, — разбирал один-единственный артефакт. Вся монография, от введения до заключения, была посвящена скрупулёзному, виртуозному анализу фразы, которая, по мнению Педантова, вобрала в себя весь трагизм, абсурд и величие человеческого бытия. На последней, семьсот двадцатой странице, после пространных благодарностей коллегам и фондам, эта ключевая фраза, наконец, была приведена. Она красовалась в эпиграфе, в середине и в качестве финального аккорда. Она одна стоила всей книги. Она была такова: «Нурлан Сабуров?». И точка. И знак вопроса. И больше ничего. И всё.
В славном городе Глупове, после того как градоначальник Негодяев-Трахтенберг учредил лотерею на тему «Будет ли завтра дождь?», а преемник его, Фердыщенко, разрешил заключать пари на предмет «Сколько дней простоит новый мост?», — вошло, наконец, в обычай и самое прибыльное ремесло: предсказание бедствий государственных и междоусобных.
Жил в ту пору обыватель, по прозвищу Кузьма Прозорливый, муж, не пренебрегавший выгодой. Сперва ставил он медный грош на то, что сгорит амбар у соседа, и — о, чудо! — амбар действительно претерпел несчастье и сгорел. Потом, поумнев, стал ставить на то, что у купца Персикова лопнет бочка с квасом, и — лопнула! Обогатясь сим образом, возмечтал он о делах поважнее.
И вот, когда в соседнем государстве начались пересуды и грозные приготовления, а глуповские газетчики, заливаясь соловьями, предрекали то мир, то брань, Кузьма Прозорливый, недолго думая, положил всё своё нажитое имение на то, что грянет гром и посыплются ядра. И грянул гром, и посыпались ядра, а Кузьма, подсчитав барыши, лишь сплюнул: «Мало!»
Тут-то и осенила его мысль поистине генеральская. «Что есть война? — размышлял он, почесывая в затылке. — Война есть предприятие рискованное, а посему и пари на оную заключать должно с умом, не как какой-нибудь мужик на петушиный бой». И воззрился он на карту, где было обозначено государство ещё более дальнее и грозное. «Сия держава, — рассудил Кузьма, — покуда лишь зубы скалит. Но коли она, по примеру соседа, тоже в драку полезет — тогда барыш будет стократный!»
И поставил он новую уйму денег на сие благое начинание. Сидел потом у окна, поглядывая на телеграфные провода, и ждал. Ждал не известий о мире во всём мире, не вестей о спасении душ человеческих, а единственно того часа, когда дальняя держава проявит свой характер, дабы кошелёк его, Кузьмы, разбух от злата, словно пиявка от крови.
А глуповцы, прослышав про сие, лишь головами качали. «Искусство! — шептались они. — Прежде бедствие надо было пережить, а уж потом считать убытки. А ныне — бери да ставь на бедствие заранее, да ещё и наживайся на оном. Вот.
Сидит как-то адвокат Силин у себя в конторе, пьёт кофе, листает бумаги к предстоящему делу. Дело серьёзное — защищать банду спецназовцев, которые местного бизнесмена в сортире замочили. Входит к нему их прапорщик, весь в камуфляже, лицо как после хорошей бани — красное.
— Силин, — говорит прапорщик, — ты ж защитник, ты ж по закону. Нам нужен совет. Мы того бизнесмена, в общем, не совсем по уставу убрали. Свидетелей, понимаешь, много осталось.
Силин отставляет кофе, задвигает очки на лоб:
— Понимаю. Проблема в квалификации. Убийство группой лиц по предварительному сговору. Это тебе не царапину нацуцке нацарапать. Тут, блядь, пожизненное светит.
— Ну так что делать-то? — прапорщик аж вспотел.
— А ты не волнуйся, — Силин успокаивающе машет рукой. — Я ж не просто адвокат, я — стратег. Закон он, как верблюд — с одной стороны горб, с другой — тоже горб, а посередине хер пойми что. Надо просто свидетелей... переквалифицировать.
— Как это? — прапорщик глазами хлопает.
— Очень просто. Вот, например, кассирша из соседнего ларька, которая всё видела. По закону она — свидетель. А мы её в соучастницы запишем. Мол, укрывала, у неё там патроны в батонах хранились. Она сразу в деле фигурантом станет, и её показания — как от осинки не жди апельсинки. И так со всеми. Я тут схему нарисовал.
Достаёт Силин листок, а там не схема, а прямо план захвата здания с кружочками, стрелочками и фигуркой, подписанной «Клаудия Шиффер» — он, видимо, для вдохновения рисовал.
Прапорщик смотрит, чешет репу:
— Гениально, блядь. А ты сам-то откуда такие тонкости знаешь?
Силин вздыхает, указывает на стену, где диплом висит:
— Опыт, дружище. В прошлом году жену защищал, которая меня с кухонным ножом хотела по пункту «причинение тяжких» отправить. Так я её саму в подстрекательницы усадил, доказал, что это она меня на преступление против себя же спровоцировала. Судья до сих пор в психушке отходит. Ну что, поехали свидетелей «допрашивать»? У меня в багажнике как раз два обреза и пачка бланков протоколов лежит.
А потом, когда их всех на скамью подсудимых посадили, Силин.
Вот смотришь на жизнь, граждане, и диву даёшься. Идёт человек на работу. Работа у него ответственная — будущее страны в руках. Формирует у детей понятия: что такое хорошо, что такое плохо. Что договорились — надо сделать. Что закон приняли — надо соблюдать. Что сроки есть — их надо блюсти. Целый день, как попугай, повторяет: «Петров, домашнее задание к среде!», «Иванова, реферат к пятнице!», «Сидоров, дневник на стол к восьми тридцать!» Строгость. Пунктуальность. Система.
А потом этот же человек, этот самый строитель будущего, открывает свой кошелёк в конце месяца. А там — тишина. Как в библиотеке, которую он же и охраняет. И сроки все прошли. И договорённости — к чёрту. И законы — будто их не существует. И сидит он, этот учитель, и думает: «Так, дети, сегодня тема урока — "Социальная ответственность государства перед гражданином". Открываем тетради... Хотя, стоп. А где, собственно, моя иллюстрация к уроку? Где наглядное пособие? Задерживается, товарищи. Наглядное пособие задерживается. Видимо, едет издалека».
И получается, что самый главный урок он преподаёт молча. Не по учебнику. Урок такой, практический. Называется: «Теория вероятности получения зарплаты». Или «Основы финансового абсурда для начинающих». Ребёнок-то не дурак, он всё видит. Видит, как учитель нервно смотрит на часы не в конце урока, а в конце месяца. И думает: «Значит, так и надо. Значит, правила — для нас, маленьких. А большие дяди и тёти, которые эти правила пишут, — они как бы над правилами. Они в другой реальности живут. В той, где сроки — понятие растяжимое, как старая резинка от трусов».
Вот и выходит, что вся наша система образования держится на гигантском, фундаментальном противоречии. Мы учим детей жить по одним законам, а сами существуем по совершенно другим. А дети — они же губки. Они впитывают не то, что ты говоришь, а то, что ты делаешь. И что они впитывают? Что можно требовать дисциплины, самому будучи в положении бесправного просителя. Что можно говорить о порядке, когда в твоей собственной жизни царит хаос невыплат.
Короче, скоро в школьную программу придётся вводить новый предмет. Не «Жизнь замечательных людей», а «Жизнь невыплаченных зарплат». Сочинение на тему: «Если бы я получил свои пять тысяч за классное руководство, я бы...» Фантастика, конечно. Но зато какая воспитательная! Мечтать-то не запретишь. Особенно когда больше не на что.
Писатель Ардалион Семёныч, человек тонкой душевной организации и автор трёх недописанных романов, получил однажды официальное письмо. Конверт был тяжёл, штемпель внушителен, а обращение «Глубокоуважаемый Ардалион Семёныч!» заставило его сердце ёкнуть от предвкушения. Наконец-то оценят! Наконец-то заметят его титанический труд по переосмыслению постмодернизма через призму кухонного быта! С дрожащими руками он вскрыл конверт, извлёк лист плотной казённой бумаги и прочёл: «Ответ мое почтение..». Всё. Далее — девственная белизна. Ардалион Семёныч перевернул лист. Чисто. Посмотрел на свет — водяных знаков, кроме государственного герба, не обнаружил. Он провёл в раздумьях час, затем два. «Ответ мое почтение..» — это начало диалога? Его констатация? Исчерпывающий итог всей его литературной деятельности? Может, это новая форма рецензии, где пустота — высшая оценка? Он написал пятнадцать страниц анализа этой фразы, рассматривая её как квинтэссенцию современной коммуникации, где уважение измеряется экономией чернил. В конце концов, он отправил в ту же инстанцию ответное письмо. В конверт был вложен абсолютно чистый, но тщательно отглаженный лист бумаги. Внизу, мелким почерком, он добавил: «Содержание вашего послания было настолько глубоким и многогранным, что позволило себе роскошь обойтись без слов. Примите, так сказать, ответную меру моего глубочайшего пиетета. Всё сказано. Всё понятно. Тире, точка, блин, с новой строки — ваша пустая, но чётко структурированная мысль». Ответа, что характерно, он так и не дождался. Но зато обрёл душевный покой. Ибо если уважение выражается в ничто, то его, Ардалиона Семёныча, литературное наследие — это и есть сплошное, беспрецедентное «Ответ мое почтение..». Он даже новую книгу так озаглавил. Текст, само собой, состоял из чистых страниц. Критики были в восторге.
Жизнь, товарищи, она такая штука, что всегда найдётся человек, который объяснит тебе, как ты неправильно радуешься. Вот, скажем, весна. Солнце. Снег осел, душа просит чего-то светлого, масляного, круглого. Народ, по старой памяти, блины печёт. Ну, грех, понятное дело. А как иначе? Всё, что приятно — либо грех, либо налогом обложено. Но тут подходит гражданин в рясе и заявляет: «Стоп! Ваше веселье — языческое безобразие! Ваше чучело — оккультная практика! Ваша Масленица — сплошной кошмар и ужас!»
И стоишь ты с горячей сковородой и думаешь: «Ну всё, пиши пропало. Теперь и блинов нельзя». Ан нет! Товарищ иерей, покопавшись в святцах, делает просвет: «Блины… можно. Но только в среду и пятницу!» И такой деловой, понимаешь? Бюрократ от богословия.
И возникает у меня вопрос. А что, если я в понедельник блин съем — он что, языческий? А если тот же блин, но в среду — он уже постный, православный, святой? Он что, в холодильнике лежал, молился? Или у него внутри начинка меняется: со вторника на среду грешная сгущёнка в покаянный творог превращается?
Вот и получается картина. Сидит народ в среду, ест разрешённые блины. Молча. Сурово. Без улыбки. Потому что смех — это уже массовое гуляние, а оно запрещено. Жуёт человек блин и думает о вечном. О том, что сжигать чучело — оккультизм, а сжигать блин на сковороде — кулинария. Граница, понимаешь, тонкая. Проведена калёной сковородой. Главное — вовремя перевернуть да в нужный день недели съесть. А то, не дай бог, в четверг откусишь — и уже не культурный россиянин, а дикий язычник, скатившийся в безобразие. И ведь не поспоришь. Он тебе по бумажке, по календарю. А у тебя только масло на губах. И молчание.
Сижу я, значит, на кухне, жена блины жарит. Вдруг телефон — трень! Смотрю, в нашем общем чате «Родня и Прапорщик» новость от дяди Коли, он у нас как шпиц ФСБ, всё первым знает. Пишет: «ВНИМАНИЕ! С 1 АПРЕЛЯ TELEGRAM ПОЛНОСТЬЮ ЗАБЛОКИРУЮТ! НИЧЕГО НЕ БУДЕТ РАБОТАТЬ! ЗАПАСАЙТЕСЬ VPN, КАК ДРОЖЖАМИ В 91-М!»
Я жене показываю. Говорю: «Люба, смотри, конец света. Теперь мы с тобой общаться будем как в старину — через записки, прикреплённые магнитиком к холодильнику. Или через нашего верблюда, он хоть медленный, но надёжный».
Жена блин на сковородку шлёпнула, смотрит на меня, как Клаудия Шиффер на прапорщика в увольнении. Говорит: «И где это он пишет?»
Я говорю: «В Telegram, конечно. Где же ещё?»
«Ага, — говорит, — то есть мессенджер, который завтра заблокируют, сегодня рассылает инструкции, как его обойти?»
«Ну да, — говорю, — логично же. Это как если бы тебе в дверь постучался могильщик и сказал: «Здравствуйте, завтра я вас буду хоронить, вот вам лопата, можете попробовать откопаться».
Сидим, думаем. Вдруг опять трень. Это уже наш прапорщик, Сергей Петрович. Пишет голосовым, слышно, что уже принял для храбрости: «Братва! Не паникуем! У меня схрон VPN-ов с Афгана остался, в банке из-под тушёнки! Завтра всех выручу! Пишите в личку!»
Я жене шепчу: «Ну всё, теперь-то точно заблокируют. Если прапорщик за VPN взялся, значит, завтра не то что Telegram — весь интернет через гирлянду из банок тушёнки работать будет».
Лёг спать. Ночью мне снится сон, что я — цифровой сигнал. Бегу я по оптоволокну, а навстречу мне — пакет данных от дяди Коли с криком «БЛОКИРОВКА!». Мы сталкиваемся лбами, и из этого столкновения рождается новый мессенджер «ТушёнкаГрам», где аватарка — только прапорщик, а все стикеры — верблюд в разных позах.
Просыпаюсь от толчка. Жена тычет в меня пальцем и показывает телефон. На экране — наш чат. И новое сообщение от Baza, которое разослал дядя Коля. Там крупными буквами: «СВЕ.
Сидит Зеленский в своём бункере, смотрит на карту, а там вместо Донбасса — сплошные красные флажки, как корь у верблюда. Звонит ему Байден.
— Володя, — говорит, — я тут с Путиным поговорил. Он согласен на переговоры.
— Отлично! — кричит Зеленский. — О чём?
— О том, — говорит Байден, — чтобы ты согласился на переговоры.
Зеленский бросил трубку, к жене:
— Слышала? Они хотят со мной говорить о том, чтобы я с ними говорил! Это как если бы я, блядь, разбил свой телевизор, а теперь сижу и ругаюсь, что «Квартал» не показывают!
Жена, не отрываясь от инстаграма Клаудии Шиффер, которая выложала фото с йогой на верблюде, буркнула:
— А ты бы не разбивал. Или купил новый. Или пошёл к соседу смотреть. Чего ноешь, как прапорщик на плацу?
Зеленский задумался. Вышел в коридор, видит — стоит тот самый прапорщик, который охраняет склад с гуманитаркой, жуёт сало.
— Слушай, — говорит Зеленский, — вот если ты не хочешь со мной разговаривать, но тебе сказали, что надо договориться о разговоре, о чём мы будем договариваться?
Прапорщик перестал жевать, посмотрел на президента пустым взглядом, сплюнул и выдал:
— О том, блядь, чтобы я это сало доел и пошёл спать. А вы тут все, извините, ебланы. Переговоры... Жена ваша правее — телевизор надо было не бить, а на «Россию-1» переключить. Там хоть сериалы годные.
И пошёл себе. А Зеленский так и остался стоять, разочарованный. Потому что понял главную дипломатическую истину: все хотят говорить не о деле, а о том, чтобы поговорить. А сало тем временем доедают другие.
Сидим мы как-то с прапором на кухне, водку пьём, селёдкой закусываем. Вдруг он хлопает себя по лбу:
— Блядь, Роман, а водку-то теперь веганской сертифицировали!
Смотрю на него, на селёдку, на водку. Говорю:
— Ну и что? Она ж и раньше веганской была. Картошка, вода, дрожжи — где тут хрюшка?
— Не в этом дело! — Прапор хватает бутылку, тычет в этикетку. — Теперь у неё совесть чистая! Она теперь не просто водка, она — водка с моральным обликом. Ей теперь с селёдкой-то неловко. Она на неё смотрит, как Клаудия Шиффер на моего верблюда в гаражном кооперативе.
Жена из комнаты кричит:
— Опять про свою Клаудию! И про верблюда! Идите уже спать!
А прапор наливает по стопке, поднимает:
— За веганскую водку! Чтобы она, сволочь этичная, не морщилась, когда мы её мёртвой хваткой закусим!
Выпили. Он берёт вилку, ковыряет в селёдке, находит кусок лука, смотрит на него и говорит задумчиво:
— А лук-то... он веганский? Он же живой был, в земле сидел. Мы ж теперь, получается, не закусываем, а похороны органической жизни проводим.
Выпили ещё. Всё. Больше не пили. Сидели, молчали. Потому что пить водку с чистой совестью — это пиздец как невкусно. Будто жену без скандала. Бессмысленно.
Смотрю я на новости, граждане. Читаю: «Доллар резко обрушился». Сердце ёкает – наконец-то! Хватаюсь за этот заголовок, как утопающий за соломинку. Обрушился, понимаете? Не упал, не сполз, а именно обрушился. Катастрофа для мировой экономики, а для нас – праздник.
Подхожу к цифрам. Обрушился до семидесяти пяти рублей. Стою, смотрю. И в голове, как в плохо синхронизированном кино, одна картинка наезжает на другую. Вот я, год назад, в обменнике. Даю семьдесят пять рублей. Мне дают один доллар. И я чувствую себя полным идиотом, который отдаёт целую тысячу за одну бумажку с непонятной рожей. А сейчас та же самая бумажка с той же рожей «обрушилась» до этой самой тысячи. И это – победа.
И понимаешь всю глубину. Глубину нашего национального счастья. Оно не в том, чтобы жить хорошо. Оно в том, чтобы падать не так быстро, как предсказывали. Не «рухнуть до ста», а «обрушиться до семидесяти пяти». Разница – двадцать пять рублей. А по ощущениям – как от падения с десятого этажа на девятый. Всё равно убивает, но уже не так обидно. Уже есть о чём рассказать. «Я, говорит, падал, но контролируемо. Планово».
И сидит человек, смотрит на экран, где зелёная кривая ползёт вниз. И чувствует гордость. Не за завод, который построил, не за урожай, который собрал. А за то, что цифра, которую он не производил и которой не управляет, стала чуть меньше другой цифры. И он уже мысленно покупает на эту несуществующую разницу импортную колбасу, которой нет. Абсурд? Нет, товарищи. Это жизнь. Когда твоя валюта крепчает ровно настолько, чтобы ты понял, насколько она раньше была слаба. И это осознание и есть наш главный, блядь, национальный продукт. Осознанное падение. Со знаком плюс.
Встретились как-то два интеллигента, ну, то есть, два человека с высшим образованием и тягой к самоистязанию. Один — филолог, другой — историк. Разговор зашёл, естественно, о высоком: о выборе транспортного средства.
— Я, — говорит филолог, поправляя очки, — уже одиннадцатый месяц погружён в герменевтику автомобильных отзывов. Это, знаешь ли, целый пласт современного народного творчества! Возьмём, к примеру, фразу: «Подвеска жёстковата». В контексте форума «Сибирь. Бездорожье» это означает «выжимает почки на кочках», а в блоге московского бьюти-эксперта — «я чувствую плитку во дворе». Это же надо интерпретировать!
Историк вздохнул, потёр виски.
— А я подхожу к вопросу диалектически. Изучил триста семьдесят два видеообзора на один и тот же хэтчбек. В 2019 году его хвалили за «бюджетность и простоту». В 2022-м — ругали за «устаревшую, бедную комплектацию». В 2025-м — снова хвалят, но уже за «ретродизайн и надёжность проверенной платформы». Я установил чёткую цикличность: хвала — хула — ностальгическая хвала. Полагаю, к 2028-му он снова станет «устаревшим ведром». Я жду.
— И что же ты выбрал? — поинтересовался филолог.
— Ничего. Я пришёл к выводу, что сам процесс выбора — и есть конечная цель. Я — исследователь. Я написал диссертацию на двести страниц о семантике слова «расходник» в разных социальных группах. Моя жена ушла к соседу, который, не мудрствуя лукаво, купил «ту синюю, что понравилась». Глупец! Он лишил себя главного — агонии познания!
Филолог кивнул с пониманием.
— Совершенно верно. Я же, к примеру, обнаружил, что отзыв «движок — неубиваемый» почти всегда соседствует с постом «помогите, заменил уже третий распредвал». Это же игра в контрапункт! Полифония мнений! Я запутался окончательно, бесповоротно и, признаться, с наслаждением. Мои сбережения лежат на депозите, а я — в объятиях прекрасной, вечной неопределённости.
Они помолчали, глядя на осеннее небо.
— А знаешь, — философски заметил историк, — быть может, идеальный автомобиль — это тот, который ты так и не купил. В нём нет ни одной поломки. Ни одного недостатка. Он безупречен. Он — чистая, неомрачённая реальностью идея.
— Эврика!
В узком, прокуренном кабинете, где пахло старыми фолиантами и свежей безнадёгой, собрались мудрецы. Не те, что из академии, а те, что от политики. Обсуждали вопрос мировой важности, тяжкий, как чемодан без ручки. И вот, когда дискуссия достигла точки кипения, сравнимой лишь с температурой чайника в купе скорого поезда Москва–Владивосток, слово взял один почтенный муж, известный своим умением делать глубокомысленные заявления о погоде на Марсе.
Он откашлялся, поправил галстук – узкий, как его понимание ситуации, – и изрёк с непоколебимой уверенностью дирижёра, потерявшего палочку, но не растерявшего достоинства:
– Конфликт на Украине завершён. Констатирую как факт.
В кабинете воцарилась тишина, столь же глубокая, как содержание его последней предвыборной программы. Коллеги переглянулись. Один, помоложе, робко заметил:
– Но, собственно, на каком основании? Вы же не участник, не арбитр, не… не сторона, в конце концов!
Почтенный муж воззрился на него поверх очков взглядом, в котором читалось разочарование человека, обнаружившего, что собеседник не знаком с творчеством Гёте в оригинале.
– Дорогой мой, – произнёс он со снисходительной улыбкой. – Вы путаете причину и следствие, как путают вилку и нож левша в гостях. Я не прекращаю конфликт. Я его завершаю. Филологически. Лексически. Я ставлю над ним точку. Жирную, с нажимом. А уж как там пушки, танки, солдаты – это частности. Они, поверьте, подтянутся. Ибо не может же материальная действительность отставать от столь чётко сформулированной дипломатической позиции! Это будет уже не конфликт, а дурной тон.
И, довольный произведённым эффектом, он взял со стола красную папку, положил её в портфель и удалился, оставив за собой шлейф уверенности и лёгкий запах лаванды от одеколона. А война, невоспитанная, так и не свернула знамёна, продолжая греметь на просторах, не озарённых светом его безупречной логики. Ну что ж, подумали оставшиеся, бывает. Иногда жизнь не успевает за хорошей литературой. Особенно за той, что пишется в отчётах.
В городе Глупове, по случаю небывалых морозов, случилась великая забота: Финский залив, аки лужа осенняя, покрылся льдом толщиною в три вершка, отчего купеческие барки с селёдкой и прочим добром приуныли и впали в застой. Созвал тогда градоначальник Ферапонт Силыч Трахтенберг, муж, известный решительностью ума, экстренное собрание.
«Господа! — возгласил он. — Застой есть. Застой в заливе есть. А коли застой есть, стало быть, и реформа надобна. Нельзя, чтоб селёдка протухла, ибо из сего последуют умствования и брожение умов, кои вреднее всякого льда».
Предлагали умные головы посыпать лёд золою, предлагали нанять мужиков с пешнями, предлагали даже, по примеру предков, ждать, пока само рассосётся. Но градоначальник, выслушав сии вялые прожекты, лишь презрительно хмыкнул.
«Малодушие! — прогремел он. — Вы мыслите, как буксиры! Нам надобен размах, господа! Нам надобен принцип! Чтобы раз и навсегда! Чтобы не токмо лёд, но и саму мысль о возможности застоя — в порошок!»
И порешили послать за ледоколом. Но не за простым, паровым, коих в порту, как блох на нищем, в достатке имелось. Нет! Решили испросить у высшего начальства ледокол атомный, «Сибирью» прозываемый, тот самый, что арктические торосы, как гнилые зубы, выдирает.
Прибыл ледокол, громада железа и гордости, пыхтя ядерным жаром. Увидели его глуповцы и обомлели. «На кой, — шептались они, — нам сия пушка, чтобы комара убить?» Но спрашивать не смели, ибо реформа шла.
Вышел «Сибирь» на оперативный простор, взревел, сотрясая небо и стёкла в конторах, и двинулся на лёд. И что ж? Не раскалывал он лёд, а испарял его мгновенно, обращая в пар и горячую воду, от коей рыба в заливе сварилась заживо. Барки же, вместо того чтобы пойти, закачались на внезапно поднявшейся волне, да так, что селёдка перемешалась с бочками из-под кваса, породив невиданный доселе продукт — селёдку квасного посола.
Градоначальник же, наблюдая с балкона за сиим действом, утирал слезу умиления. «Вот она, мощь прогресса! — изрёк он. — Теперь застой не страшен. И селёдка, хоть и с квасом, но своя, отечественная!»
