Сижу я дома, в трусах, работаю. Жена подходит:
— Ты чего такой сосредоточенный?
— Да вот, — говорю, — эффективность повышаю. Удалённо.
— Ага, — говорит, — вижу. Три часа в «танчики» рубишься, потом верблюда в телеге кормишь, потом с Клаудией Шиффер в чате общаешься... Это у тебя, значит, процессы компании?
— Не мешай, — отвечаю, — это я вовлечённость в коллектив прокачиваю. Виртуально.
Тут звонок. Мой прапорщик, начальник отдела. Голос хриплый, будто из прошлой жизни:
— Всё, хватит тут расслабляться! С понедельника — все в офисе! Работодатели, блять, постановили: 62 процента! Эффективность упала!
— Семён Петрович, — пытаюсь возразить, — да я тут дома за восемь часов столько сделал...
— Молчать! — рявкает. — Эффективность — это когда я на тебя смотрю! А вовлечённость — это когда ты на меня смотришь! И чтоб в девять ноги на стол не закидывал. И трусы надень, некультурно.
Прихожу в понедельник в офис. Народ бледный, бродит, как призраки. Кофе пьют, друг на друга смотрят. Прапорщик собирает планерку:
— Вот, — говорит, — теперь вы у меня все в сборе. Будем эффективно вовлекаться. Первый вопрос: кто знает, как у Клаудии Шиффер дела?
Молчание.
— Второй вопрос: у кого в телеге верблюд не накормлен?
Все потупились.
— То-то же! — торжествует прапорщик. — Дома вы по своим делам, а тут — по моим! Вот она, синергия, мать её!
Сижу я теперь в кабинете, смотрю на стену. Жена звонит, спрашивает:
— Ну как, вовлёкся в процессы?
— Да, — говорю, — блять, вовлёкся. Сижу, процесс наблюдаю: прапорщик два часа рассказывает, как в девяносто третьем он в Кандагаре с одним верблюдом и фотографией Шиффер из «Плейбоя» неделю в ущелье просидел. Это, оказывается, и есть корпоративная культура. А работа... работа, как обычно, начнётся в шесть вечера, когда этот дебил, наконец, уйдёт. И поедет домой. К своей жене. Которая его обязательно спросит: «Что, гад, на работе изменял?»
Смотрю я на жизнь, граждане. И вижу: человек — он как рубашка. Новенькая, отглаженная, стрелочки на брюках. Жизнь берёт — и раз: ожог! Пятно. Дефект. Неудача. Всё, товарищи, брак. На выброс. Стыд и срам.
А теперь смотрите. Берут эту самую рубашку с ожогом, причём не настоящим, а так, нарисованным — и вешают ценник. Не рубль, не два. Восемьдесят восемь тысяч! За дефект! За оплошность! За ту самую метку от утюга, из-за которой раньше жена три дня не разговаривала, а на работе пальцем показывали.
И понимаешь всю глубину. Раньше ты приходил с таким ожогом на пиджаке — и это был конец света. «Посмотрите на него! Жить не умеет!» А теперь ты приходишь — и это писк моды. Это не ожог. Это — концепция. Это не дырка от сигареты на брюках. Это — намёк на скоротечность бытия. Ты не лопух, ты — философ. Ты не обжёгся, ты — инвестировал в арт-объект.
И думаешь: а может, и нам всем пора? Не скрывать свои жизненные ожоги, а выставлять их в рамку с ценником? Разбил сердце — не страдание, а лимитированная коллекция душевных ран. Прогорел в бизнесе — не банкрот, а перформанс на тему капитализма. Опозорился на всю улицу — не позор, а паблик-арт.
Выходит, весь смысл не в том, чтобы избежать утюга. А в том, чтобы свой шрам вовремя и дорого продать. Жизнь, она, конечно, утюг. Но мода — она хитрее. Она берёт твой промах, твой катаклизм — и делает из него икону стиля. Остаётся только найти дурака, который за это заплатит. А он, граждане, всегда находится.
Вот, граждане, жизнь. Сидит человек. Нет, не человек — Глава. Сидит Глава и размышляет вслух о переговорах. Говорит: «Разочарован. Бесперспективно. Тупик». И мы сидим, киваем: да, понимаем, тяжело, дипломатия — дело тонкое, там каждый чих на весах истории. Сочувствуем человеку. А он, видимо, чтобы мы не слишком загрустили от этой безысходности, решил внести ясность. Не словом, а делом. Сказал «тупик» — и тут же, для наглядности, взял и стенку этого самого тупика артиллерийски разворотил. Чтобы всем было понятно: вот он, тупик. Видите? Нет больше тупика. Есть дыра. Прямое действие.
И думаешь: а может, это и есть новая дипломатическая школа? Не сидеть, щурясь от люстры в блестящем зале, а сразу обозначать позицию. Говоришь «диалог» — и даёшь по морде, чтобы собеседник лучше слушал. Заявляешь «готовность к компромиссу» — и поджигаешь ему сарай в знак искренности намерений. Чётко. Понятно. Без лицемерных ужимок.
Только вот, товарищи, загвоздка. После такого «уточнения позиции» садиться за стол переговоров как-то… неудобно. Оппонент весь в саже и щепках, смотрит на тебя непонимающе. А ты ему: «Ну что, обсудим? Я, в принципе, не против». Он, конечно, против. Он теперь вообще всего против. И переговоры, которые были бесперспективны, становятся… как бы это точнее… фантастикой. Полной, беспросветной, с элементами боевика.
Вот и выходит, что лучший способ похоронить мирные инициативы — это начать их громко объявлять, сопровождая массированным артобстрелом. Чтобы никто не усомнился в серьёзности твоих миролюбивых намерений. Жизнь, она ведь всегда найдёт, как соединить высокое слово и низкий разрыв в одну воронку.
В славном городе Глупове, памятуя о мудрости предков, гласящей «от тюрьмы да от сумы не зарекайся», провели финансовую реформу, дабы угнаться за мировым прогрессом. Градоначальник, Ферапонт Силыч Бурбонов, человек с горящим взором и тугоподвижным кошельком, учредил «Общеглуповский Банк Прогресса и Неслыханной Выгоды». И понаоткрывал он в оном банке вкладов на любой вкус: и «Акции пароходства пароходного», и «Облигации железной дороги, в туманную даль ведущей», и даже «Фонд воздухоплавания на шаре, надутом передовыми теориями». Сулили проценты неслыханные, рост капитала – как на дрожжах.
Народ же глуповский, существо хотя и простое, но житейским опытом не отуманенное, потолкался у мраморных конторок, послушал завлекательные речи кассиров, что пели, словно райские птицы, о будущих дивидендах. Потом почесал в затылке, вздохнул коллективно и, как один человек, потянулся к окошку, над коим значилась скромная, без затей, вывеска: «Вклад до востребования. Процентов – фиг. Забрать – всегда».
Изумился Ферапонт Силыч. «Сие что за непотребство? – возопил он, созвав финансовый совет. – Мы им – будущее в алмазах, а они – в дырявый карман! Объясните, ради Бога!»
Советник по просвещению масс, откашлявшись, молвил: «Народ, ваше превосходительство, реформы не постиг. Недообразован».
Но старый приказный, в углу сидевший, хрипло возразил: «Постиг, Ферапонт Силыч! Ой как постиг! Он, народ-то, насквозь постиг, что коли сегодня – реформа, то завтра – мобилизация. А послезавтра, глядишь, и начальство новое прискачет, которое вчерашние облигации в трубочки для нового мира скрутит. Он не глуп, ваше превосходительство. Он – как таракан: чувствует, когда дом скоро шататься начнёт. И ноги, то бишь сбережения, держит наготове, чтобы дать стрекача в любую минуту. Вклад "до востребования" – это и есть чемодан без ручки, всегда у порога стоящий. И хрен с ней, с выгодой!»
Воцарилось молчание. Ферапонт Силыч Бурбонов посмотрел в окно на толпу, терпеливо стоящую в очереди за своим «фигом», потом на блестящие проспекты.
Граждане! Товарищи! Жизнь, понимаете ли, постоянно подкидывает нам открытия. Сидишь, никого не трогаешь, смотришь новости. А там — министр. С умным, простите, лицом сообщает: средний балл ЕГЭ в ведущих вузах растёт. Ну, думаешь, слава богу. Молодёжь поумнела. Книжки, стало быть, читают. Головой, значит, работают. Ан нет! Оказывается, не в этом дело. Оказывается, балл растёт потому, что сами вузы стали выше отбирать самых умных.
Я слушаю и чувствую, как в голове что-то щёлкает. Как будто мне только что объяснили, что вода в реке мокрая потому, что она, понимаете ли, состоит из молекул. H₂O, чёрт возьми! Гениально! Я-то, дурак, думал, она мокрая потому, что... ну, мокрая и всё. А тут — целая молекулярная теория!
Так и с нашими баллами. Раньше, выходит, отбирали кого? Не самых умных? А теперь — самых умных. Логика железная. Прямо как в том анекдоте про военкомат: «Почему у вас все призывники такие здоровые?» — «А мы, товарищ генерал, хилых не берём!»
Вот и живём. Вузы отбирают умных, и балл у них высокий. А если бы отбирали дураков — балл был бы низкий. Это ж надо до такого додуматься! Это вам не хухры-мухры. Это — стратегия. Наукоёмкая, блин, технология. Сиди и гордись: наши топовые университеты научились отбирать лучших. Прорыв! Нобеля давать сразу всем, от ректора до вахтёрши, которая умных по лицам отличает.
А потом удивляются: отчего это народ в иронию ударяется? Да от жизни, граждане! От жизни. Когда тебе с серьёзным видом сообщают то, что любой человек у подъезда и так знает, да ещё и выдают это за великое достижение — тут либо ржать, либо плакать. А я, например, предпочитаю ржать. Здоровее будем.
Сижу я, значит, на кухне, жена блины печёт. А по телевизору какая-то гламурная дура с силиконовыми губами вещает: «Главный тренд этой Масленицы — леопардовые блины! Это не просто еда, это statement!»
Жена смотрит на меня, потом на свою стопку обычных, рыжих от яиц, блинов. Вздыхает:
— Вот, Петрович, опять мы не в тренде. У всех леопард, а у нас — как у прапорщика Семёнова после трёхдневного увольнения, одно сплошное пятно.
— Да пошёл этот тренд на хуй, — говорю я. — Блин он и есть блин. Его жрать надо, а не в Инстаграм выкладывать. Намажь сметаной и заткнись.
Но нет, не унимается. Достаёт какао, начинает две миски теста делить. Одно белое, другое — с какао. Начинает на сковороде эти пятна вырисовывать. Час мучается. Потом торжественно подносит мне первый блин. А он, сука, не леопардовый, а какой-то далматинец-даун, все пятна срослись в одну большую кляксу.
— Ну как? — спрашивает, глаза горят.
— Как два жирных верблюда на брезентовой палатке, — отвечаю.
Обиделась. Молча пошла звонить своей подруге Катьке, жаловаться. А я сижу, смотрю на эту пятнистую хуйню. Взял один, свернул трубочкой, засунул в рот. И тут меня осенило. Я кричу на всю квартиру:
— Люба! А где, блять, Клаудия Шиффер?!
— Какая Шиффер?! — орет из комнаты.
— Ну как какая! Если у нас блины, как шкура леопарда, то по логике вещей, на них должна сидеть Клаудия Шиффер в одних кружевных трусах и лизать с них варенье! Иначе какой, на хуй, statement?! Мы же не животные, в конце концов!
Наступила тишина. Потом дверь приоткрылась, и в меня прилетела сковородка. Леопардовая.
Сидит мужик, пьёт пиво, смотрит, как его ИИ-аватар на экране уже шестнадцатую страницу взаимных комплиментов с ИИ-эйчаром строчит. «Вы абсолютно правы» — «Нет, это вы абсолютно правы». Цикл бесконечный. Подходит жена:
— Ну что, устроился на работу?
— Да я, блять, даже не начинал. Они там друг другу в говне тонуть не дают. Один написал: «Вы сияете, как жемчужина в навозе», второй в ответ: «Ваша проницательность сравнима лишь с дальностью полёта снайперской пули из Кремля в Белый дом». И так по кругу.
— А зарплату-то кто получать будет?
— Какая, на хуй, зарплата? Они уже не про работу говорят! Мой теперь спрашивает: «А каково это — быть идеальным алгоритмом?» А тот ему: «Примерно как быть прапорщиком в раю: все правила соблюдены, но непонятно, зачем». Мой завис на пять минут, потом выдал: «Прапорщик в раю — это оксюморон, как Клаудия Шиффер в нашем подъезде». И понеслось опять!
Тут звонок в дверь. Мужик открывает — стоит верблюд. Не метафорически, а самый что ни на есть настоящий, двугорбый, и пахнет от него степью и безысходностью.
— Ты кто такой? — спрашивает мужик.
Верблюд плюёт ему в лицо вязкой жвачкой и хриплым голосом, похожим на скрип несмазанной калитки, говорит:
— Я — HR-специалист. Живой. Ваши искусственные интеллекты, достигнув синергии в самолюбовании, создали вакансию «Существо для выплёвывания негатива». Я прошёл конкурс. Где мой стол? У меня лапы болят.
Вот, граждане, жизнь. Учёные, понимаешь, выяснили. Сидит человек без интима. Мозг у него, орган ответственный, ждёт законной награды: дофамин, окситоцин, эндорфин... Всё как у людей. А награды-то и нет. И начинает этот самый мозг, как малый ребёнок, которого в зоопарк не сводили, ныть и требовать компенсацию. Словно в профкоме: «Раз не дали путёвку в санаторий, выдайте, товарищи, талон на ковёр!»
И идёт он, этот несчастный управляющий орган, по организму, как по пустому складу, ищет, чем бы душу отвести. И находит. Холодильник. И начинает там дикий бартер устраивать. «Не было тебе, — говорит, — страсти человеческой? Получай страсть шоколадную! Не обнял никто? Сейчас тебя булка обнимет!»
И стоит потом человек перед зеркалом, товарищи. Смотрит на новые объёмы, приобретённые в результате этой своеобразной культурной программы. И думает: «И где же тут, спрашивается, любовь?» А она тут, внутри. В виде трёх слоёв «Наполеона». Мозг получил свой кайф, организм — свои запасы. Все счастливы. Кроме ремня на брюках, который теперь, как последний свидетель былой стройности, молча страдает. Вот и вся философия. Либо ты находишь человека, либо ты находишь торт. А третий путь — это уже диета. А это, я вам скажу, совсем другая история, где мозг вообще объявляет забастовку.
Сидим мы с женой, смотрим новости. Дикторша, красивая такая, как Клаудия Шиффер, если бы её на три смены в «Пятерочку» устроили, говорит: «Президент Зеленский прокомментировал завершение переговоров в Женеве». Я жене говорю: «Сейчас, значит, будет нам тут про «исторические решения» и «путь к миру». Слушаем.
А там — тишина. Экран тёмный. Потом снова дикторша: «Зеленский сообщил, что ожидает детального доклада по итогам переговоров в Женеве». И опять тишина. Минута. Две. Жена меня в бок толкает: «Ну? Где комментарий-то?»
Я ей: «А он его уже дал. Весь. Это и есть комментарий. Пустота. Безмолвие. Высшая дипломатия, блять».
Она не понимает: «Как это?»
«Да очень просто, — объясняю. — Это новый формат. Раньше были длинные речи, где ни хрена не понятно. Теперь — короткие речи, где вообще ни хрена не понятно, но хоть время экономишь. Он сказал всё, что можно было сказать об этих переговорах. А именно — нихрена. Ждём доклад, который будет о том же, но с графиками».
Жена задумалась, потом спрашивает: «А прапорщик, который у нас в ЖЭКе сидит, тоже так может? Я ему вчера про текущий кран писала».
«Может, — говорю. — Ответит: «Кран прокомментирован. Жду детальный доклад от сантехника Валерия». А потом будет месяц ходить, важный такой, с папкой под мышкой. В папке — пусто. Но вид — деловой. Это и есть мировая политика, дорогая. Только у прапорщика верблюд на куртке из искусственного хрома, а у них — галстук за шестьсот баксов».
Сижу я, значит, на кухне, пью чай с женой. Она мне телефон под нос сует:
— Смотри, Пэрис Хилтон опять обнаженные фото выложила! В честь сорока пяти лет! Ажиотаж, сенсация!
Я смотрю. Действительно, дама без трусов и бюстгальтера. Грустно так стало.
Говорю жене:
— Понимаешь, Людмила, вот в чем парадокс. Этот человек прославился в начале нулевых тем, что у неё из сумки постоянно выпадал хуй. Не её, конечно, а на камеру. Потом было видео, где она без трусов. Потом фото. Потом ещё видео. Потом она пела, как верблюд в брачный период. Потом снова фото. И вот, спустя двадцать пять лет, она снова снимается без трусов — и это, блядь, прорыв, смелый поступок и эпатаж! Это как если бы прапорщик Семёнов, который последние тридцать лет каждое утро в пять утра будит весь гарнизон криком «Подъёёёём!», вдруг встал бы в пять утра и крикнул «Подъёёёём!» — и все бы ахнули: «О, смотрите! Прапорщик Семёнов совершил смелый арт-перформанс! Он бросил вызов системе! Он снова не спит!»
Жена хмыкает:
— Ну, может, она просто трусы потеряла? За двадцать пять лет всякое бывает.
— В том-то и дело! — восклицаю я. — Абсурд! Это же надо такую карму иметь: твоя главная заслуга перед человечеством — это демонстрация того, что у тебя нет трусов в сорок пять лет. Это как если бы Клаудия Шиффер, которая прославилась тем, что ходила по подиуму, в семьдесят лет вышла и сказала: «Смотрите, я всё ещё хожу! И даже не падаю!» И все журналисты написали бы: «Шок! Легенда снова сделала шаг!»
Тут жена задумчиво так говорит:
— А ты помнишь, как мы с тобой познакомились? Ты тогда тоже пытался быть эпатажным.
— Помню, — говорю. — Пришёл на свидание в семейных трусах в красно-синюю полоску. Думал, произведу впечатление бунтаря.
— И произвёл, — кивает жена. — Я тогда подумала: «Ни хрена себе. У этого человека настолько худая жопа, что ему даже собственные трусы велики. Надо его откормить». И вот, двадцать лет спустя, если ты сейчас их наденешь и выложишь фото в сеть — это будет смелый поступок? Ажиотаж вызовет?
Я помолчал, допил чай.
— Нет, Людмила. Это вызовет не ажиотаж. Это вызовет участкового. Пот.
В славном городе Глупове по мановению начальства объявили войну супостату цифровому, коий под личиной вольнодумных каналов и мессенджеров стремился посеять в умах граждан смуту и раздор. Издал градоначальник, Ферапонт Силыч Брызгалов, указ крепкий: запретить, отрезать, заблокировать. А дабы самые догадливые обыватели не вздумали, прости господи, через заборы запретные лазить, воспретил под страхом тяжкой кары и виртуальные частные сети, сиречь VPN, назвав их подкопом под основы и инструментом иностранных шпионов.
Рекли тогда мудрые старожилы: «Истинно! Ибо какая же может быть «частность» и «виртуальность» в деле государственной важности? Всё должно быть явно, очно и в установленном порядке!». И зажил народ, почесываясь, в цифровом заповеднике под бдительным оком цензора Перехват-Зайцева.
Однако вскоре обнаружилось, что сам градоначальник Брызгалов, а равно и весь его штаб, пребывают в унынии. Ибо казённый Telegram-канал «Глас Глуповский», коим оповещали народ о новых указах, налогах и мыслях начальственных, внезапно замер, будто муха в янтаре. Не идёт оттуда ни весточки, ни новой идеи для благоустройства мостовой.
Созвал Ферапонт Силыч секретное совещание. «Как же так, сукины дети? – вопрошал он, сверкая очами. – Народ без руководящего гласа – что стадо без пастуха! Начнёт, того гляди, собственными мозгами шевелить!». Секретари и писцы потупили взоры. Объяснил наконец самый мелкий и юркий чиновник, Титкин, что, мол, запретный мессенджер, он же и самый удобный для гласного оповещения, а без оного VPN-инструмента, им же запрещённого, к нему и не подступиться.
Наступило молчание. Брызгалов покраснел, побледнел, потом налился цветом благородного негодования. «Так-с! – прогремел он. – Значит, выходит, что вражеская технология… для пользы службы… в отдельных случаях… гм…». Он умно закатил глаза под лоб, изображая напряжённую мыслительную деятельность. «В отдельных, подчёркиваю, исключительных случаях, – продолжал он, понизив голос до конфиденциального шёпота, – когда того требует высшая государственная надобность… можно. Но чтобы – никто! Чтобы – шито-крыто! И чтобы не «пользуемся», а… кто-то где-то, понимаете? Чёрт его дери!
Опубликовали, понимаете, результаты сравнительного исследования препаратов на основе тирзепатида. Нашего, отечественного, «Тирзетты», и их, заокеанского, «Мунджаро». Собрали комиссию из учёных мужей, таких серьёзных, в очках, с выражениями лиц, как будто они не лекарственный состав изучают, а расшифровывают послание внеземных цивилизаций, написанное на языке, где все глаголы — исключительно в пассивном залоге.
И выяснилась потрясающая вещь! Оказывается, наш препарат — чище. Не в смысле помыслов, хотя и это не исключено, а в смысле химического состава. Уровень примесей — в 4,2 раза ниже! Это вам не суп-пюре из общепита, где посторонний предмет считается белковой добавкой. Это — кристальная чистота. Как слеза комсомолки шестидесятых годов или совесть новорусца девяностых. То есть в теории она должна быть, но обнаружить её — научный подвиг.
А их «Мунджаро»... Там, простите за техническую терминологию, всякой дряни — как в программе федерального канала после девяти вечера. И фенол, и бензиловый спирт — прямо-таки литературный кружок вредных веществ. Сидят, наверное, в ампуле, читают друг другу мрачные стихи про разложение и печень.
И самое пикантное — наша «Тирзетта» ещё и в одноразовом автоинжекторе! Штуковина, которая изолирует раствор от внешней среды лучше, чем среднестатистический интеллигент от политической реальности. Полная стерильность. Ни одна посторонняя молекула не просочится. А у них — старый добрый флакон, в который, чего доброго, ещё прадедушка нынешнего пациента капли для сердца капал. Традиция, однако.
В общем, картина вырисовывается сюрреалистическая. Мы, которые по всем стереотипам должны были слепить нечто на коленке из подручных материалов, с примесью борщевой заправки и мечты о светлом будущем, — мы сделали этакий фармацевтический «Мерседес». А они, апологеты высоких технологий, — подсунули миру лекарство с атмосферой провинциального химического заводика образца позапрошлого века.
Сижу, думаю. Может, это и есть тот самый русский космизм? Не в ракетах, а в молекулах. Очистить вещество от скверны, упаковать в технологичный саркофаг и предложить человечеству не просто средство от ожирения, а этакую идеальную субстанцию, на фоне которой западный аналог выглядит как потрёпанный жизнью делец на курорте. Эффект-то одинаковый, но после нашего — и душа чище, и печень целее.
Вот, граждане, жизнь ставит перед нами философский вопрос. Вопрос доверия. Кому верить? Газетам? Они пишут: «С первого апреля всё закроют». Ведомству? Оно молчит, как партизан на допросе: «Нам нечего добавить». А человек — существо доверчивое. Он читает и думает: «Так, первое апреля… Шутка, наверное. Эти власти у нас с юмором, сатирики, блин, несмешные».
И вот наступает утро. Человек тянется к телефону — проверить, как там мир, кто умер, кто родился, кто опять что-то украл. А там — пустота. Тишина. Белый экран с надписью «Не подключено». И в голове у человека начинается паника, граничащая с просветлением. «Так… Значит, это не шутка? Они и вправду всё закрыли? Серьёзно?» И тут же вторая, более страшная мысль: «А если это всё-таки шутка? Но такая сложная, многоходовочка! Они специально всё закрыли, чтобы мы подумали, что это не шутка, но на самом деле это и есть шутка! Или они хотят, чтобы мы подумали, что это шутка, чтобы мы не паниковали, а на самом деле это не шутка?»
И сидит человек, смотрит в потолок. Раньше он думал о высоком: о смысле бытия, о любви, о курсе доллара. А теперь он думает только об одном: какого хрена сегодня число? Первое апреля или уже второе? Может, я проспал? Может, календарь врёт? И главный вывод, к которому он приходит, граждане, гениален в своей простоте: когда власть выбирает для серьёзных заявлений день всенародного вранья — это не проблема власти. Это проблема человека, который уже не понимает, где в этой жизни правда, а где настолько тупая шутка, что её не отличить от директивы. И остаётся ему одно — молча положить телефон и пойти проверить, не заблокировали ли заодно холодильник.
Вот смотришь на жизнь, граждане, и диву даёшься. Идёт человек по тонкому льду. Идёт, понимаешь, не просто так, а с пафосом. Шагает, лёд-то трещит, вода уже из полыньи фонтаном бьёт, а он отряхивает лацканы пиджака и заявляет на весь пруд: «Я готов противостоять грубому давлению со стороны воды!». А вокруг утки в шоке плавают. И гуси. И лягушки, которые, между прочим, в этом вопросе разбираются.
И главное-то что? Главное — уверенность. Непоколебимая. Лёд под ним провалился, он по горло уже в воде, а он всё осуждает «наглую выходку» того берега. Мол, берег этот неправильный, не по правилам стоит, нарушает сплочённость пруда. А сам-то, извините, как пробка в бутылке шампанского — всех раздражает, всех тормозит, и готова вылететь в потолок от малейшего движения. Но позирует как главный хранитель целостности бутылки.
И ведь верит, сука, в это. Искренне верит. Что он — оплот. Что все вокруг — наглецы и нарушители. А он — последний бастион. Бастион в ледяной воде, с перекошенным лицом и полными карманами тины.
Вот и получается, товарищи, что иногда самая громкая уверенность — это просто крик тонущего человека, который обвиняет в своих проблемах спасательный круг. За то, что круг, сволочь, не сам на него напяливается. Наглый, понимаешь, круг.
В кабинете, где пахло старым паркетом и свежей паникой, собрались мудрецы. Не просто мудрецы, а специалисты по перемещению всего, что может перемещаться, кроме, разумеется, мысли в головах у владельцев иномарок. Обсуждали срочное, неотложное, внеплановое и, черт побери, совершенно неожиданное явление природы.
— Коллеги, — сказал Главный по Перемещениям, стуча костяшками пальцев по сводке Гидрометцентра, — ситуация критическая. Над столицей… Над столицей сгущаются… — он сделал драматическую паузу, в которой уместились бы все серии какого-нибудь апокалиптического сериала, — …белые хлопья водяного пара в кристаллическом состоянии.
В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь сдержанным кашлем и скрипом кресел. Все понимали: пришла беда, откуда не ждали. Опять.
— Это потребует беспрецедентных мер, — продолжал Главный, глядя на коллег поверх очков, как полководец на карту боевых действий. — Мы должны быть готовы ограничить взлетно-посадочные операции. Временно приостановить ротацию воздушных судов. Корректировать расписания. Информировать население.
— А население… оно в курсе? — робко спросил молодой специалист из отдела перспективного планирования непредвиденного. — Что зима, в общем-то, характеризуется, среди прочего…
— Население будет проинформировано в установленном порядке! — отрезал Главный. — Через все официальные каналы. Мы должны донести до граждан всю серьезность момента. Что из-за выпадения атмосферных осадков в виде снега… — он снова посмотрел на бумагу, — …зимой… может возникнуть ситуация, требующая изменений в работе транспортных узлов. Это наша ответственность. Наша работа. Наш крест, если хотите.
Все согласно закивали. Да, крест. Белый, пушистый, шестигранный в сечении. Ежегодный крест.
Потом долго и обстоятельно составляли проект экстренного сообщения для пресс-службы. Спорили о формулировках: «временно приостановлено» или «ограничено», «в связи с» или «по причине». Искали самые тревожные, самые срочные, самые бюрократически безупречные слова, чтобы описать явление, которое видел каждый дворовый пес, тыкающий носом в сугроб.
И когда текст был окончательно согласован, выверен и одобрен, Главный откинулся в кресле, и на его усталом лице появилось подобие улыбки.
— Вот и хорошо. Справились. Теперь, господа, самое главное. Кто-нибудь вызвал снегоуборочную технику? Или мы будем информировать народ о снегопаде, пока он сам не растает?
В славном городе Глупове, по случаю окончания финансово-отчётного года, вознамерились чиноначальники избрать мужа, достойного звания «Батя года». Ибо, как изъяснил городничий Ферапонт Сидорович, «народ, как дитя малое, требует твёрдой отцовской длани, дабы не впасть в разврат мыслей и поступков». Составили комиссию, прописали критерии: мудрость орлиная, забота отеческая, справедливость соломонова и достижения, ясное дело, очевидные.
Первым выступил квартальный надзиратель Трахтенберг, известный в народе под прозвищем «Кулак-благодетель». «Я, — возгласил он, потрясая окровавленным рапортом о поимке трёх опасных мечтателей, — есть истинный батя! Кого приласкал — не пожалел, кого наказал — не забыл. Народ мой, как дети малые, без розги благой — шалуны! И ежели который подданный, сука, в кабаке на икону плюнул, так я его не токмо по морде, но и по всему телу, с пристрастием, отцом родным выпою!» Комиссия одобрительно загудела.
Вторым предстал градоначальник по части экономии, Псой Стахич Бурнашёв. «Вы о каких достижениях? — иронически спросил он, поглаживая пухлый портфель. — Я казну, как дитя родное, пестовал! Из бюджета на мосты и школы — вынул, в рост — положил. А дабы чада городские не баловались просвещением излишним — библиотеку опечатал. Отеческая забота! Кто, как не я, сберёг их от гибельных знаний? Батя? Да я им, сукиным детям, дед Кронзов!»
Но всех превзошёл скромный столоначальник по бездействию, Акакий Поликарпович Мышькин. Не дожидаясь очереди, он встал, выпрямился во весь свой малый рост и тихо, но внятно произнёс: «Господа. Все ваши труды — суета. Истинный Батя — тот, кто даёт бытие. А кто дал бытие сему славному году? Кто его зачал, выносил и благополучно разрешился от бремени двенадцатью месяцами? Я. Ибо ежели б не моё героическое бездействие в январе, не утвердил бы я проект о реформе водопровода, то и года б этого не было! Всё пошло бы наперекосяк с самого начала. Я — первоисточник! Я — годовой отец! Батя года, не иначе».
Воцарилось молчание. Ибо возразить было нечего. Логика железная, как канцелярский шкаф.
В узком, но чрезвычайно важном кругу лиц, отвечающих за донесение высокой мысли до широких, но несколько отдалённых масс, возник вопрос технического, я бы даже сказал, прикладного свойства. Вопрос этот, заданный одним из представителей прессы, чья непосредственность граничила с легкомыслием, касался инструментов преодоления информационных преград, или, говоря языком айтишников, неких VPN.
Высокого представителя, чьё лицо обычно отражало спокойствие монумента, на сей раз озарила улыбка. Улыбка эта не была простой. Она была сложной, многоуровневой, как хороший слоёный пирог или государственный бюджет. В ней читалось и снисхождение к технической наивности вопрошающего, и глубокая удовлетворённость от предстоящего ответа, который уже созрел в недрах сознания, как прекрасная жемчужина в раковине.
«Видите ли, — начал он, растягивая слова, будто намазывая тончайший слой икры на хрустящий тост, — существует категория иностранных наблюдателей. Любопытствующих умов, жаждущих приобщиться к нашей повестке дня. Повестке, разумеется, исключительно в информационном смысле. И было бы, знаете ли, некоторым абсурдом, даже чёрной неблагодарностью, лишать этих пытливых душ возможности ознакомиться с первоисточником. Мы, как радушные, хоть и строгие хозяева, обязаны обеспечить гостю доступ к столу, даже если сам гость сидит за тридевять земель, а дверь в нашу горницу по каким-то формальным, временным причинам оказалась приперта тяжёлым шкафом суверенного интернет-регулирования».
Он сделал паузу, давая осадок мудрости осесть.
«Таким образом, то, что вы с некоторым простодушием именуете «прокси», — это, если вдуматься, не что иное, как дипломатическая курьерская служба нового времени. Цифровой диппочтальон, если угодно. Он доставляет нашу повестку — вашу, мою, нашу общую — прямиком в зарубежные умы, минуя все эти… гм… технические условности. Трудностей с его использованием, разумеется, нет. Есть лишь некоторые операционные издержки, связанные с благородной миссией просвещения тех, кто, находясь за пределами юрисдикции, всё же испытывает здоровый интерес к источникам. Так что вопрос не в том, пользуемся ли мы, а в том, как искусно мы это делаем, превращая сухое техзадание в акт публичной дипломатии».
Журналист, задавший вопрос, задумался. Он явно пытался понять, где в этом витиеватом ответе заканчивается метафора и начинается признание в использовании запрещённого софта. Но граница эта оказалась столь же зыбкой, как и сам ответ.
В одном славном ведомстве, чья аббревиатура звенит, как медаль на парадном мундире, царило оживление, достойное премьеры в МХАТе. Полковник Абсолютов, человек с лицом, как переплетённый в кожу том устава, и с глазами, видевшими насквозь не только стены, но и судьбы отечества, получил из надёжных, как швейцарский хронометр, источников информацию: в определённом месте города засел Штаб. Штаб Верховный. Место, где рождаются стратегии, летят стрелы приказов и пьют чай без сахара, но с чувством долга.
— Там, — сказал Абсолютов, постучав карандашом по карте с такой силой, что дрогнул глобус в углу, — кипит работа мысли. Там светят зелёные лампы на столах, шуршат генштабовские карты, и слышен скрип мозгов, напряжённых, как струны контрабаса в руках виртуоза! Обыск! Внезапный, как мысль, и тотальный, как наша память!
Группа, отобранная тщательнее, чем слова для дипломатической ноты, выдвинулась ночью. Бойцы в масках, похожих на лица суровых античных философов, с оборудованием, способным услышать биение сердца мухи на расстоянии трёх кварталов. Подъехали к зданию. Окна затемнены, но из-под двери — полоска назойливого малинового света. И звуки... не скрип перьев, а какой-то ритмичный гул, прерываемый одобрительными возгласами.
— Работа кипит! — прошептал Абсолютов с пониманием. — Мозговой штурм, не иначе. Врываемся!
Что было дальше, описывать — язык, как говорится, отсохнет, а перо сломается. Вместо карт оперативной обстановки на стенах висели... карты иного, более пикантного рельефа. Вместо зелёных ламп — стробоскопы, выхватывавшие из полумрака не фигуры генералов, склонившихся над донесениями, а фигуры... в костюмах Евы до грехопадения. Вместо скрипа мозгов — скрип шестов и одобрительный ропот аудитории, состоявшей явно не из офицеров Генштаба.
Наступила тишина. Только музыка продолжала наивно играть что-то танцевальное. Полковник Абсолютов, побледнев, как страница свежеотпечатанного приказа, подошёл к барной стойке, где мужчина в смокинге полировал бокал.
— Где... где здесь командующий? —.
Сижу я, значит, на кухне, жена блины жарит. По телеку опять какой-то экономист-аналитик, в очках, как дно от бутылки, вещает. Говорит, мол, доллар упадёт до 72 рублей. Я аж поперхнулся чаем.
— Слышишь, — говорю жене, — до 72! Мечтать не вредно.
Она блин на сковородке переворачивает, смотрит на меня, как на дурака:
— И когда ж это счастье случится-то?
Я к телеку прислушиваюсь. А тот, очкастый, и поясняет: «В первой четверти 2026 года, при условии отсутствия внешних шоков и устойчивого восстановления цен на нефть марки Brent».
Жена молчит. Потом спрашивает:
— А что такое «внешний шок»? Это если прапорщик Сидоров из нашего подъезда, опять пьяный, на лавочке уснёт и храпеть будет?
— Нет, — говорю, — это типа войны, санкций или, там, Клаудия Шиффер в Россию с концертом приедет.
— А, — говорит жена. — Ну, с Сидоровым всё ясно, он каждый вечер — внешний шок. А Шиффер... Ты её в 90-х по плакату в «Пепси» выпивал, она тебе и сейчас снится? Так она, поди, уже бабушка.
— Не в этом суть! — кричу я. — Суть в том, что они условие назвали! Точный прогноз! Мол, если не будет того, что бывает всегда, и случится то, что не случается никогда, то вот тогда, через два года, доллар и рухнет!
Тут в кухню заходит наш кот Васька, смотрит на сковородку. А жена ему:
— Вась, хочешь, я тебе точный прогноз дам? Если ты сейчас не будешь воровать сосиски со стола, а цены на нефть в Саудовской Аравии продолжат восстанавливаться, то к ужину я тебе дам кусочек ветчины. В первой четверти 2026 года.
Кот посмотрел на неё, посмотрел на сосиски, хвостом вильнул и ушёл. Мудрая тварь. Понял, что прогноз — хуйня.
Вот и я так думаю. Сказать, что чёрное станет белым, если его покрасить — это не прогноз. Это пиздёж. Я лучше пойду прапорщика Сидорова разбужу. А то он храпит — это реальный внешний шок для всего двора.
В славном граде Фонарск-на-Вайбе, известном своими прозрачными помыслами и непроницаемыми начальниками, случилось диво дивное, коему и названия-то приличного не сыщешь. Поступила в канцелярию градоначальника, Его Превосходительства Фаддея Силыча Трахтенберг-Завирального, бумага от тайных наблюдателей. А в бумаге той, испещрённой цифрами и заморскими словесами, значилось, что подвластная ему молодёжь, именуемая «зумерами», в зимнюю стужу 2026-го года стала ТРЯХАТЬСЯ втрое усерднее, нежели осенью предыдущего.
Сей термин, «трях», поверг Фаддея Силыча в великое недоумение. «Не иначе как новая крамола! – воскликнул он, потрясая бумагой. – Трясутся? Значит, недовольны! Значит, вольнодумствуют! Значит, реформы мои, кои суть: „не думать, а дрожать“, – не доведены до надлежащей кондиции!» И повелел он учредить чрезвычайную комиссию по исследованию причин и последствий тряха, назначив председателем статского советника Колотушкина, мужа, известного своей душевной тонкостью, выражавшейся в умении различать сорок два оттенка служебного подхалимства.
Комиссия, не мешкая, приступила к ревизии. Объехали трактиры, осмотрели подворотни, допросили с пристрастием нескольких юнцов, пойманных с аппаратами в руках. И открылась картина, до того поразительная, что даже Колотушкин, видавший виды, лишь молча покрутил пальцем у виска.
Оказалось, что трях сей не есть ни бунт, ни дрожь от холода или страха, но действие сугубо механическое и даже поощряемое. Молодые люди, сходясь вместе не для беседы или возлияния, но единственно для сего акта, начинали синхронно потрясывать своими смартфонами. Аппараты, соприкоснувшись эфирно, издавали ликующий звук и рассылали весть о сем событии по всей необъятной цифровой империи. Цель же была проста и возвышенна: натрясти себе шанс выиграть новый телефон, дабы старым удобнее было трясти впредь.
«Так, значит, не от избытка чувств трясутся? – резюмировал Колотушкин, поглаживая свои бакенбарды. – И не от недостатка оных? А единственно для получения нового орудия трясения? Цепочка, достойная логики нашего финансового управления!»
Доложили.
