Вызвали как-то наше высшее стратегическое руководство в электронный магазин будущего. Заходят, а там полки пустые, только стратегическая пыль лежит. Продавец, интеллигентный такой, в очках, вздыхает: «Комплектующих нет, граждане стратеги. Микросхемы, как мамонты, вымерли. Конденсаторы, как совесть у взяточника, — на исходе».
Один стратег, известный своими прорывными заявлениями, бодро так похлопал себя по карману пиджака, где лежала его докладная записка о цифровом суверенитете, и изрёк: «Не беда! Мы объявим.
Вот, граждане, жизнь. Сидит человек в тёплом кресле, в столице, в студии, где свет мягкий и микрофон чувствительный. И рассуждает о любви. О любви к родине. Той самой, которая — как мать: одна. И он, этот человек, с высоты своего благополучия, своего невыездного положения, вдруг открывает Америку. Только наоборот. Он открывает Россию для тех, кто из неё уехал.
Говорит: «Вот смотрите, товарищи. Уехал человек, пересёк границу, обосновался. И у него — бац! — автоматически пробуждается любовь к тому, что осталось там.
В просвещённом граде N, коего начальство славилось не столько рачением о народном благе, сколько замечательною способностью перенимать передовые заграничные образцы, случилось происшествие, достойное занять место в летописях уездной мудрости.
Призвал как-то градоначальник, Ферапонт Силыч Трахтенберг, своего верного помощника, надворного советника Колупаева, и молвил, потрясая в воздухе свежеотпечатанным журналом: «Зришь ли, любезный, каковы плоды прогресса у остроумных заокеанских мужей? Летательный снаряд, сей V-Bat, коий, не успев толком никого укокошить, уже почитается верхом военного искусства! Нам, россиянам, надобно не отставать. Приказываю: дабы к будущему кварталу имелся у нас таковой же, но чтоб дешевле, прочнее и, главное, с благообразною вывескою «Сделано в N»!»
Засуетился Колупаев. Созвал он мастеровых, цеховых, отставных унтер-офицеров и прочий люд, коего главным достоинством было умение смотреть на предмет и делать «точно такое, только наоборот». Рассмотрели они картинки, почесали в затылках и приступили к делу с ретивостью, достойною лучшего применения.
И вот, в назначенный день, пред очи изумлённого градоначальника выкатили творение уездного гения. Снаряд и впрямь смахивал на заморский: та же труба, те же крылышки. «А ну, испробуйте!» — скомандовал Трахтенберг. Заверещали, зашипели моторы, собранные, по слухам, из самоварных трубок и часовых пружин. Аппарат дрогнул, подпрыгнул на сажень и… рухнул, испустив облако едкого дыма и оглушительный звук, весьма сходный с тем, каким изъясняется простой народ в минуты сердечного смятения.
«Что за хрень?!» — возопил градоначальник, отплёвываясь от копоти. «Никак нет, ваше превосходительство, — почтительно отвечал Колупаев, вытирая лицо. — Это не хрень, а реформа. Заморский снаряд ещё не повоевал, а наш — уже не полетел. Чего же ради тратить казённые средства на непроверенное? Мы, следуя отеческой экономии, сразу создали итог его боевого применения. Сие есть верх практичности и государственной мысли!»
Задумался Ферапонт Силыч, почесал свой градоначальничий лоб и вдруг просиял. «Верно говоришь, любезный! Не.
Воззвал я, значит, к супруге, дабы руку помощи в простом деле приложила: полочку книжную, ту, что кривится, слегка подправить. «Александр, — молвила она тоном, каким обычно объявляют о начале симфонического концерта, — ты не механизм просишь починить, ты к хранителю домашнего культурного слоя обращаешься!»
И понеслось. Для начала был проведён пленум с участием кота Мурзика (как «представителя вертикально ориентированной фауны»). Затем была извлечена монография «О колебаниях: от маятника Фуко до советской мебели 70-х». Потом она озаботилась подбором фоновой музыки, дабы «ритм забивания гвоздя соответствовал внутреннему пульсу тектонической плиты, на которой стоит наш дом».
Когда же, наконец, молоток был вознесён над бедной головой шурупа, раздался вопрос, от которого у меня заныл висок: «Дорогой, а ты уверен в жанровой принадлежности этой полки? Она у нас функционализм или всё же намёк на поздний конструктивизм с элементами абсурда?» Я, признаться, уже был уверен лишь в том, что полка — это намёк на мою скорую кончину.
В финале акта, когда я, придерживая эту злополучную доску, онемел от усталости, она отложила инструмент и с видом первооткрывателя заявила: «Знаешь, проблема не в полке. Проблема в онтологической неустойчивости всего концепта «вещь на стене» в условиях экзистенциального вакуума постмодерна. Давай лучше выпьем чаю и обсудим это».
И мы сели пить чай. А полка так и осталась висеть, кривясь, как усмешка идиота. Но зато теперь я точно знаю, что она — не просто полка. Она — артефакт. Артефакт моей глупости, с которой я когда-то попросил о помощи.
Жизнь, товарищи, она как подъездная дорога в Подмосковье. Тёмная, с выбоинами, и на обочине всегда кто-то стоит. Раньше стояли — просто подвезти просили. Потом — деньги на билет. Теперь — целый спектакль разворачивают. Трагедию в трёх актах, с побегом и антрактом.
Видишь ты человека. Весь в крови, лицо перекошено. Сердце ёкает — надо помочь! Останавливаешься. А он тебе: «Спасите, меня похитили!» И глаза такие, по-станиславски выученные, полные ужаса. Ты уже руку к телефону тянешь — «скорую», полицию… А он вдруг как дёрнется! И бежать. От тебя. От помощи. Бежит, сука, как олимпийский чемпион, к чёртовой «тойоте» за поворотом, где его друзья-режиссёры с камерой ждут.
И стоишь ты. С пустым салоном и полным баком непонимания. Только что был спасителем, героем, почти что доктор Ливси. А теперь — просто лох, который попал в кадр. И главный вопрос жизни, вселенский: кого ты только что пытался спасти? Человека? Или актёра, который так вжился в роль, что забыл, где кончается сцена и начинается реальная травма?
Раньше мошенник хоть стыд имел. Украл кошелёк — и в кусты. А теперь — он же тебе целое представление дарит! С гримом, реквизитом (кровь-пакетик), кульминацией и развязкой в виде твоего опустошённого барсетка. Он не просто деньги отжимает. Он тебе чувство вины прививает! Мол, извини, гражданин, что я от твоей скорой помощи сбежал, но у нас, понимаешь, график съёмок плотный, следующий дубль в десяти километрах, там другой альтруист на «киа» подъедет.
И ведь что обидно: милосердие-то было настоящее. Импульс. А его — в сценарий воткнули, как гвоздь в свежую шину. И едешь ты дальше. Уже никого не подбираешь. Смотришь на обочину — а там, гляди, и правда человеку плохо. А ты думаешь: «Актёр. Наверняка актёр. Пусть Оскара ему дадут, сукиного сына». И проезжаешь.
Вот и выходит, самый страшный развод — не когда у тебя деньги отнимают. А когда у тебя веру в простой человеческий жест вымогают. Под дулом пистолета, который, скорее всего, тоже бутафорский. Но проверять как-то уже не хочется.
В наш просвещённый век, когда терроризм стал, увы, явлением глобальным и, простите за каламбур, взрывоопасным, особое восхищение вызывают случаи, когда это мрачное ремесло пытаются освоить дилетанты. Как те пятеро забайкальских теоретиков подрывного дела, чей арест не так давно осветил информационные ленты. Осветил — это я сказал не случайно. Потому что вся их подрывная деятельность вращалась вокруг пиротехники. Не той, что тайно поставляют через границу в чемоданах с двойным дном, а той, что открыто продаётся в павильоне «Всё для праздника» между воздушными шарами и карнавальными масками.
Их план, если это громкое слово тут уместно, поражал не столько дерзостью, сколько трогательной, я бы сказал, провинциальной непосредственностью. Замыслили они, видите ли, диверсию. Но вместо того чтобы штудировать «Катехизис революционера» или, на худой конец, инструкцию по изготовлению «коктейля Молотова», они усердно изучали каталог «Бенгальские огни и римские свечи: техника безопасности». Их «секретная база», согласно материалам дела, располагалась не в горном ущелье и не в подземном бункере, а в заброшенном сарае в деревне у некоей тёти Люды. Которая, как выяснилось, полагала, что племянник с товарищами просто готовят сюрприз ко дню рождения её соседки, тёти Глаши.
ФСБ, получив оперативную информацию о «спящей ячейке», провела блестящую спецоперацию под кодовым названием «Новогодний переполох». При задержании были изъяты вещественные доказательства: три коробки хлопушек, две упаковки фонтанов «Вулкан», одна ракетница с надписью «Сделано в Китае» и блокнот с шифрованными записями, расшифровать которые не смогли даже криптографы. Пока не догадались прочитать их задом наперёд. Там было написано: «Купить ещё серпантину. И водки. А то на всех не хватит».
Следствие установило, что группа планировала не взрыв, а, цитирую, «громкий пиротехнический перформанс с элементами социального протеста». На вопрос, против чего именно протест, задержанные хором ответили: «Против того, что салюты на 9 мая дорожают, а зарплаты — нет». Вот такая, понимаете ли, идеологическая подоплёка.
Двое из этой весёлой компании, как сообщили, уже отбывают наказание. Сидят, надо полагать, в колонии и ломают голову над тем, как из подручных средств — макарон, тюбика.
В некотором царстве, в некотором государстве, а если точнее, в казённой квартире города Х, проживала семья обывательская. И был в той семье подданный младший, по имени Иван, от роду семи месяцев. И лежал он, по обычаю своему младенческому, в колыбели, помышляя лишь о молоке да о сухих пелёнках.
Но вот, по неисповедимым судьбам начальственным, отбыли родители его в места отдалённые, именуемые «работой», оставив царство на попечение двух юных воевод, пяти и семи лет от роду. Воеводы же те, осознав всю полноту власти, немедля приступили к реформам: устроили смотр игрушечным полкам, произвели ревизию сахарных запасов и, наконец, возжелали учредить новое производство – паровое, для чего и поставили на огонь чан медный, до краёв наполненный ключевой водой.
А младенец Иван, взирая на сию кипучую деятельность, почувствовал в душе своей некий административный зуд. «Лежу я тут, – помыслил он, – сущий пустоцвет, в то время как в державе моей реформы идут полным ходом! Негоже!» И вознамерился он лично инспектировать ход кипячения, дабы удостовериться, соответствует ли пар установленным нормам и предписаниям.
И свершилось чудо неслыханное: силою реформаторского рвения, вопреки природе и здравому смыслу, преодолел младенец ограждение колыбели, прополз по пространству комнатному, подобно губернатору, объезжающему вверенную ему губернию, и вознёсся к самому жерлу котла, дабы окунуть в него длань для опыта практического.
И обварился, как и следовало ожидать от реформатора пылкого, но неопытного.
А когда вернулись родители и подняли вопль, явились чины полицейские, дабы составить протокол. И читали мы в оном документе, сквозь зубы цедя: «Грудной ребёнок, оставленный без присмотра взрослых, обварился кипятком». Так и записали. Будто бы сам, по собственной инициативе, младенец семимесячный, движимый духом времени, возжелал принять ванну паровую, да не рассчитал градус.
И дивились потом все, как это дитя несмышлёное до таких административных высот вознеслось, что самоварные дела в свои руки взяло. И заключили мудрецы казённые: винить некого, ибо реформатор, даже малолетний, всегда прав, а ежели и обварился – то, стало быть, такова была его стратегическая воля.
Вот смотришь на жизнь, граждане. Человек совершает поступок. Нехороший поступок. Серьёзный поступок. Наркотики, там, контрабанда, статья, срок — всё как у людей. Общество, естественно, возмущается. Ну, обязано возмущаться. И возмущается. Товарищи, это наш гражданский долг — возмутиться! Мы собираемся, так сказать, на площади общественного мнения, размахиваем виртуальными плакатами, кричим в комментариях громкие слова: «Безобразие!», «Позор!», «Как она могла?!».
И вот тут, на самом пике нашего праведного гнева, когда уже все аргументы высказаны и приговор суда морально одобрен, происходит нечто. Появляется новая фотография. И выясняется, что она… сменила причёску. Кардинально. Из блондинки в брюнетку, или наоборот, неважно. И тут, товарищи, наш праведный гнев находит, наконец, свою истинную цель! Словно слепой котёнок, который долго тыкался мордой в стену, а потом нашёл миску с молоком.
И начинается! «Да как она посмела со своей-то биографией!», «Это что, теперь стиль „зек-шик“?», «Сначала бы отсидела, а потом уже экспериментировала!». И главный вопрос, который теперь волнует умы, — не «как она дошла до жизни такой?», а «кто ей вообще такое сделал, этот ужасный каре?».
И понимаешь всю глубину человеческой натуры. Мы можем простить человеку заблуждение, слабость, даже преступление. Но сменить имидж, не отбыв до конца срок нашего морального осуждения? Нет. Это уже слишком. Это посягательство на основы. Сначала ты отбываешь наказание там, в колонии, а потом — здесь, в нашем сознании, обязанная ходить в том же образе, в котором мы тебя запомнили и осудили. Чтобы мы, глядя на тебя, могли кивать и говорить: «Да-да, всё правильно, видно, что грешница».
А она взяла и сменила! Вышла из образа! Самовольная отлучка из тюрьмы народного восприятия. Это, товарищи, хуже, чем наркотики. Наркотики — это химия, это болезнь, это можно понять. А тут — чистый, беспримесный вызов. Не суду, нет. Парикмахеру. И вот за это её и осуждают по-настоящему. Потому что преступление против закона — это сложно, там надо разбираться. А против хорошего вкуса — это сразу видно. И осуждать это гораздо приятнее. И не надо думать.
Пришёл синоптик, весь из себя учёный, в очках, с картой изотерм под мышкой, и говорит с трагической важностью, будто объявляет о падении Римской империи: «Завтра, граждане, на Москву обрушится стихия! Сугробы взметнутся до восьмидесяти сантиметров! Это, между прочим, рекорд! Выпадет ровно половина месячной нормы осадков! Представьте себе: целых пол-нормы! С неба будет валить стеной!».
Народ замер в трепете. Ждали продолжения. Ждали, что вот-вот прозвучит: «…и потому приказываю выдать населению лыжи, санки и стратегический запас глинтвейна!» или «…в связи с чем объявляю всеобщую снежную мобилизацию!».
А синоптик, поправив очки, закончил, снизив пафос до бытового регистра: «В связи с вышеизложенным ожидаются километровые пробки на Садовом кольце и задержки авиарейсов в Шереметьево. То есть, как всегда, только в худшую сторону».
И тут все поняли великую истину. Не страшна нам стихия, не страшны рекордные пол-нормы, низвергающиеся стеной. Страшно, когда эта самая стена встаёт на МКАДе, превращая метеорологический эпос в банальный отчёт ГИБДД. Природа бушует, а главный вывод города: парковаться будет негде.
Сижу я, значит, на кухне, жена суп помешивает. В телеге мне ссылку кидают. Открываю — а там батюшка какой-то, Игорь Баранов, слёзно просит. Храм, говорит, Казанский, 1693 года, всё на божьей тяге держится, фасады осыпаются, стены трещат. Пережил революцию, войны, прапорщиков из военкомата, которые в 93-м икону «Троицу» под рамы для портретов Маркса-Энгельса распилить хотели… А сейчас, блин, полтора миллиона на какую-то бумажку — «проектную документацию» — нужны. А то рухнет.
Я жене показываю. Говорю: «Слышь, Машка, вот оно, время-то какое! Раньше храм от татар, от французов, от совковой власти спасали. А сейчас он от отсутствия перевода с карты «Халва» на счёт в Тинькофф погибает. Абсурд, да?»
Жена хмыкает, супом пыхтит: «А ты бы сходил, помог. Деньги там, физически… Кирпич подержал бы».
— Какой, на хуй, кирпич?! — возмущаюсь я. — Там же на проект нужны деньги! Чтобы мужик в очках и каске приехал, стенку померял, в планшете порисовал и бумажку за полтора ляма выписал! Без этой бумажки даже гвоздь вбить для спасения-то нельзя! Это ж святая бюрократия!
Сижу, думаю. Ну, ладно. Решил помочь. Не деньгами, конечно — откуда они у меня? — а советом. Написал ему в тот самый чат: «Отец Игорь! Не грустите. Выставьте на «Авито» храм как лот «Антикварная недвижимость, 330 лет, требуется реставрация, дух святой в подарок». Или краудфандинг запустите: «Спасём дом Божий! За донат в 5000 рублей — ваше имя на одной из трещин фасада! За 10000 — мы её шпаклёвкой замажем!» Денег насобираете — хоть Клаудия Шиффер приедет на освящение после ремонта!»
Отправил. Жду. Через пять минут приходит ответ от батюшки. Думал, поблагодарит. А он пишет: «Спасибо, сынок, за совет. Но «Авито» — путь лукавого. Мы уже пробовали. Нас заблокировали. Объявление «Продам церковь, недорого, срочно» попало в раздел «Коммерческая недвижимость», а модератор — иудей. Так что только переводом. Номер карты прикрепил. Не проходи мимо, брат».
Сижу.
В редакцию журнала «Природа и человек» пришло странное письмо из Карачаево-Черкесии. Местный житель, интеллигент и большой любитель русской словесности, описывал недавний катаклизм. «Уважаемая редакция! – начиналось послание. – Пишет вам свидетель лавины необычайной, я бы сказал, литературной выделки. Сошла она не абы как, а с пунктуальностью хорошего корректора. Не на три кемпинга, не на один, а именно на два. И автомобиль приложила, видимо, для точки над «i». Словно прочла инструкцию «для начинающих стихийных бедствий» и выполнила её буквально: «Нанесите удар по туристической инфраструктуре». А поскольку инфраструктура у нас, признаться, жидковата, пришлось бить по тому, что есть. Получился не акт слепой ярости природы, а некий выборочный, прицельный наскок. Как будто лавина, прежде чем обрушиться, изучила бронирование через «Букинг». И, обнаружив, что в третьем кемпинге всего один постоялец, а это нерентабельно для массового поражения, вежливо его минула. Автомобиль же, судя по всему, был наказан за то, что был припаркован не в положенном месте. В общем, чувствуется в этом всём какая-то бюрократическая, плановая основа. Не стихия, а природоохранная прокуратура с выездом на место. Жду ваших комментариев, как филолог. Ибо сие событие просится не в сводку МЧС, а в сборник абсурдистских пьес. С уважением, ваш читатель. P.S. Машина, между прочим, была «Лада». Национальный колорит, однако».
Граждане! Опять переговоры. Опять про мир. И главный вопрос, который всех волнует, — где их проводить? Это же святое! Нельзя же просто сесть и договориться. Нет. Сначала надо договориться, где мы сядем.
Один говорит: давайте в Швейцарии. Нейтральная территория. Чисто, аккуратно, часы тикают. Там, говорит, европейские политики смогут давать украинской делегации советы в коридорчике, будто случайно. Формально не участвуя. А что такое «формально не участвуя»? Это как жена формально не вмешивается, когда ты с приятелем на кухне спор затеял, а она из комнаты кричит: «Вася, ты не прав! Слушай дядю Петю!» Это и есть высшая форма участия. Бесплатная и вездесущая.
Другой говорит: нет, давайте в Турции. Тоже нейтрально. И плов потом можно. И чтобы все видели: мы и на Босфор смотрим, и к Европе лицом повёрнуты. Третий предлагает Мальдивы. Мол, расслабленная обстановка, в шортах, может, и мысли пойдут в мирном русле. А русло это, между прочим, океанское, с акулами.
И вот сидят умные люди в дорогих костюмах, с картами мира и решают судьбоносный вопрос: на каком именно ковре, в какой именно стране, за каким именно столом из ценных пород дерева они будут обсуждать, как прекратить убивать людей. Абсурд! Человек же так устроен: пока не решит, где сесть, — он по делу говорить не начнёт. Это как в коммунальной кухне: «Петрович, подвинься, ты мне свет загораживаешь!» — «А ты сам сядь подальше, у тебя ухо чешется, я вижу!». И пока они выясняют, кто где сидит, — суп на плите убегает, а война, значит, продолжается.
В итоге выберут, конечно, Швейцарию. Потому что это символично. Там тихо, богато и очень, очень дорого. Идеальное место, чтобы спокойно, без лишних глаз, обсудить, как поделить то, что уже почти поделено. А главное — после таких переговоров можно выйти, глотнуть альпийского воздуха и сказать журналистам: «Диалог продолжается». И все будут счастливы. Кроме тех, кому этот диалог с самого начала не нужен был. Но они, как правило, в других переговорах участвуют. На местности. Без стола.
На исходе дня, когда город, устав от суеты, начал потихоньку сливать сознание в канализацию снов, один интеллигентный человек, движимый порывом вселенской доброты, разместил в одном известном собрании душ пост. «Спокойной ночи, мои хорошие! – написал он, и буквы его светились фосфоресцирующим светом ангельских перьев. – Бог держит всё под контролем – засыпайте спокойно! Сладких снов!»
Он откинулся на спинку кресла, представив, как волна умиротворения, подобно тёплому одеялу, накрывает страждущих, гасит тревоги и убаюкивает скрипящие шарниры мироздания. Он мысленно уже получил Нобелевскую премию мира, как вдруг замигал значок уведомления.
Первый комментарий был лаконичен и материален: «А у меня холодильник ночью так гудит, будто там не кефир скисает, а «Титаник» отбивает последнюю дробь. Бог, говоришь, держит? Пусть громче держит, а то не слышно».
Интеллигентный человек, не теряя благодушия, мысленно пожелал комментатору тишины и снов о бесшумных компрессорах. Но тут пришёл второй: «Вы все про сны, а я третью ночь макароны по-флотски во сне ем. Просыпаюсь – и ложка в руке. Это контролируемо? Мне уже и наяву их есть противно».
Третий и вовсе углубился в теологию, перемешанную с цифровыми технологиями: «Бог-то Бог, а Wi-Fi опять отвалился. Какой уж тут контроль, если сериал на самом интересном месте буферизируется. Молился я ему, роутер перезагружал – ноль эффекта. Или у Него тарифный план исчерпан?»
Четвёртый, видимо, поэт, откликнулся хайку: «Молчит кот. Тишина. / Бог всё контролирует. / Чёрт, опять соседи сверлят».
Интеллигентный человек почувствовал, как возвышенная конструкция его вечернего послания начала трещать по швам, осыпаясь штукатуркой абсурда. Но финальный аккорд прозвучал от некоего Василия: «Всем привет. А кто-нибудь может объяснить шутку, которую мне вчера скинули? Там про жирафа, велосипед и депутата. Я не понял. Не сплю уже сутки, думаю».
И тогда автор поста, отложив в сторону ангельские перья, взял в руки перо, обмакнутое в чернила из желчи и сарказма, и написал в ответ: «Дорогой Василий. Бог, конечно, держит всё под контролем. Но шутки про жирафов — это уже зона ответственности сатаны. Спите спокойно».
В одном учреждении, чьё название переводится на общечеловеческий как «Надзор за общественным спокойствием в информационной сфере», а на обиходный — «Куда смотрят, оттуда и гонят», случился казус.
Из репродуктора, вмурованного в штукатурку ещё при товарище Брежневе, вдруг зазвучал голос, знакомый каждому по парламентским трансляциям. Голос, не повышая тона, с леденящей душу парламентской вежливостью принялся методично, с расстановкой, называть сотрудников учреждения идиотами. «Идиоты, — раздавалось каждые тридцать секунд. — Совершеннейшие идиоты».
Начальник Управления внутренней тишины, Фома Пантелеймонович, человек с лицом протокола и душой инструкции, собрал оперативный штаб. «Источник враждебного информационного воздействия должен быть локализован и нейтрализован!» — изрёк он. Системы прослушки, настроенные на поиск крамолы в эфире, молчали. Глушилки, способные заставить онеметь целый городской район, были бессильны. Голос звучал изнутри, как голос совести, если бы совесть была депутатом и материлась.
Техники с бледными лицами докладывали: «Фома Пантелеймонович, это… это Bluetooth. Маленькая колонка. Кто-то её спрятал. В вентиляции. Или в сейфе с грифом „совершенно секретно“. Она воспроизводит единственный аудиофайл. Петля».
«Заблокируйте сигнал!» — потребовал Фома Пантелеймонович. «Не можем, — чуть не плача, ответил старший инженер. — Мы же все внешние беспроводные протоколы на территории учреждения по инструкции № 777-б заглушили. А эта… эта колонка уже внутри. Она уже *приняла* файл. Она теперь автономна. Как чеченский сепаратист в бункере».
Три дня учреждение жило под этот размеренный, как метроном, аккомпанемент. Сотрудники начинали вздрагивать в такт. Бухгалтерша Анна Семёновна, заполняя ведомость, машинально вывела: «Аванс идиотам за март». Курьер Петя, разнося повестки, бормотал себе под нос: «Идиоты, идиоты, идиоты…»
На четвёртый день Фома Пантелеймонович, у которого от напряжения начало дёргаться веко, собрал всех в актовом зале. «Коллеги! — начал он, перекрывая очередное «идиоты» из динамика. — Ситуация нетривиальная! Мы не можем найти источник, потому что он… он нас не слушается! Он вне нашего реестра! Он — вне правового поля!»
В этот момент в зал вошла уборщица тётя Люба, неся в руках маленькую синюю колонку, из которой и лилось бесконечное «идиоты». «Это чьё? — спросила она, заглушая голос. — В подсобке валялось. Батарейка, видать, села — пищит еле-еле».
Граждане! Жизнь — она такая штука, что к чему привыкнешь, о том и думаешь. Вот, скажем, привыкли мы к сводкам. «Нанесён удар по складам». «Нанесён удар по командным пунктам». Человек просыпается, включает новости — и уже как дома. Знакомая картина. Боевые действия.
А теперь смотрите, какая история. Встречаются где-нибудь в Женеве. Не стреляют. Чай пьют, печенье едят. Говорят, предположим, о мире. Или о чём они там говорят… О чём-то говорят. А потом возвращается наш человек, и ему начальство докладывает: «Товарищ! По Зеленскому нанесён удар!»
И у человека, естественно, сердце уходит в пятки. Что значит «нанесён»? Как «нанесён»? Физически? Топором? Нет, отвечают ему. Дипломатически. Политически. Так, мол, и так, переговоры провалили, позицию сдали, удар получили.
И сидит человек, думает. А как ещё это описать-то? Привыкли уже. Не скажешь же: «В ходе конструктивного диалога достигнута обоюдная договорённость о стратегическом отступлении от ранее заявленных принципиальных позиций в свете изменившейся оперативной обстановки на внешнеполитическом фронте». Длинно. Непонятно. А «удар» — коротко. Ясно. Все сразу сочувствуют.
Так и живём. Удар по экономике. Удар по репутации. Удар по самолюбию. Скоро, глядишь, придёт жена с работы и скажет: «Мне сегодня начальник сокрушительный удар нанёс». — «Боже, чем?» — «Отказал в премии. Но я, — говорит, — не сдалась, контратаковала заявлением на отпуск». И ты сидишь, киваешь: «Молодец. Держись там. Окопайся на позициях».
Вот и получается, граждане, что война — она не только когда стреляют. Она — в головах. Когда уже мирный процесс описываешь как артподготовку. И ждёшь не договора, а санитаров с носилками для собственной карьеры. А жизнь, она продолжается. Идёт, понимаешь, бой. Тихий такой, бесшумный. Где главное оружие — бумага, а главная потеря — лицо. Но сводки всё те же: «Нанесён удар». И не поймёшь — то ли человека жалеть, то ли срочно искать на карте, куда он там, этот ударный Зеленский, отступил.
В славном городе Глупове, под мудрым началом градоначальника Ферапонта Силыча Трахтенберга, был воздвигнут, на страх врагам внешним и внутренним, цифровой частокол, ограждающий обывателей от тлетворного влияния иноземного софта. И трудился над сим частоколом сам градоначальник, не щадя чрева своего, ибо был он муж ревностный и к отечественному производству приверженный. «Да не проникнет, – говаривал он, потрясая кулаком, – сквозь сечу нашу ни единый бит бусурманский! Да сгинут все эти ваши „окна“, „яблоки“ и прочие „ангельские“ выдумки! Будем жить своим умом, сиречь софтом доморощенным!»
И воздвигли частокол. И стал он, по слову градоначальника, «суверенным интернет-пространством», в коем порхали лишь одобренные чиновничьим окриком цифровые ласточки. И ликовали обыватели, точнее, были уведомлены о своём ликовании через предписанные каналы.
Но случилась с градоначальником оказия. Потребовалось ему, для составления всеподданнейшего отчёта о неслыханной крепости воздвигнутого частокола, создать чертёж оного, да такой, чтобы и начальству угодить, и в глаза броситься. Призвал он подчинённых и вопросил: «Каким софтом отечественным и патриотичным изволите чертить?» Те же, потупив взор, забормотали о некоем «ГлупоЧертеже», коий, однако, умел рисовать лишь прямые линии да кривые усмешки обывательские.
«Не годится! – возопил Трахтенберг. – Надо, чтоб стрелочки сияли, диаграммы дышали, а трёхмерная модель частокола давила на сознание неодолимой мощью!» Подчинённые же лишь переминались с ноги на ногу, ибо знали, что сия мощь зиждется на софте иноземном, проклятом, от коего они же и охраняли сон глуповцев.
Долго бился градоначальник, пытаясь извлечь красоту из «ГлупоЧертежа», но выходили лишь каракули, напоминающие то ли план бестолкового лабиринта, то ли пищеварительный тракт чиновника после доброго завтрака. И понял тогда Ферапонт Силыч всю горькую иронию бытия: дабы воспеть мощь отечественного забора, сей забор надобно изобразить средствами вражескими. Ибо своих-то, годных, и нету.
И, озираясь тайно, дабы не увидели бдительные обыватели, установил он крамольный софт и создал чертёж ослепительный.
Сижу я, значит, на кухне, жена моя Катя, как обычно, смотрит сериал, где все друг друга трахают, но делают это с таким видом, будто решают сугубо философские вопросы. Ну, я и говорю:
— Кать, передай, сугубо, соль.
Она на меня так смотрит, будто я не соль попросил, а предложил ей сугубо групповуху с прапорщиком и верблюдом. Отвечает:
— Что это за тон? Что за «сугубо»? Ты что, на лекциях у этого своего полупьяного философа опять был?
— Да нет, — говорю, — просто слово такое. Означает оно «исключительно», «частным образом». Хочу я, сугубо частным образом, посолить яйцо.
— Ага, — говорит Катя, — значит, яйцо у тебя теперь сугубое? И соль теперь сугубая? А я, выходит, сугубая жена? Ты знаешь, что у этого слова ещё и второе значение есть? Узкоспециальное!
— Ну и что? — не сдаюсь. — Моё желание посолить яйцо — дело сугубо узкоспециальное, кулинарное.
Тут врывается в кухню наш сын-подросток:
— Пап, мам, у меня сугубо неотложное дело! Дай пятьсот рублей.
Я аж поперхнулся. Спрашиваю:
— А на что тебе, сынок, сугубо пятьсот рублей?
— Ну, — говорит, — есть одна сугубо индивидуальная особа женского пола... Короче, я хочу с Клавой в кино сходить, она как Клаудия Шиффер, только сугубо из нашего подъезда.
Жена хлопает ладонью по столу:
— Всё! Я всё поняла! «Сугубо» в этой семье означает «дай денег и не лезь в дела»! Твой отец сугубо хочет соль, ты сугубо хочешь на свидание, а тот прапорщик из пятого подъезда сугубо звонил и спрашивал, когда ты вернёшь ему дрель! Вы все тут сугубо конченые!
Задумался я. Сижу, соль в руке, яйцо на тарелке. Жена фыркает в телевизор, сын клянчит деньги. И понял я, что значение слова «сугубо» — это сугубо херня по сравнению с тем, как его применяют люди. Главное — сказать с умным видом, а там хоть верблюда в загс записывай.
Сижу я, значит, на диване, жена орёт: «Ты опять носки не там бросил, ты опять пиво не то купил, ты вообще существование моё отравляешь!» Смотрю на неё и думаю: «Боже, во что я влюбился? В набор претензий на двух ногах?»
Пошёл в Авиапарк, воздухом сменить. Иду, а навстречу — прапорщик Семёныч, весь сияет. Говорит: «Роман, ты куда? Я, — говорит, — к любви своей пошёл!» Я ему: «Семёныч, ты что, с Клаудией Шиффер, наконец, познакомился?» А он махнул рукой: «Да ну её, эту Шиффер! У неё характер, наверное, ещё хуже, чем у твоей! Я, — говорит, — к настоящей иду. Она высокая, стройная, алюминиевая, и внутри у неё — огонь!»
Привёл он меня к этой… красавице. Стоит она, блестит под софитами, трёхметровая банка «Торнадо Макс Энерджи». И вокруг неё народ толпится, фоткается, как у Мавзолея. Бабёнка одна прильнула к холодному боку, шепчет: «Забери меня отсюда…» Мужик другой гадает на бумажке: «Не хватает для полного счастья… таурина? Кофеина? А, блядь, жены! Вот чего не хватает!»
Стою я, смотрю на эту жесть и чувствую — аж слеза прошибает. Вот она, идеальная женщина. Молчит. Холодная — значит, не орёт. Даёт энергию. И самое главное — пустая внутри, но делает вид, что полна смысла. Прямо как моя, только без скандалов по поводу мусора.
Подхожу я к ней ближе, хочу поцеловать в фирменную полоску. А сбоку охранник, верблюдом насупившись, бухтит: «Мужик, не трогай искусство! Иди получи свою баночку (18+) и вали! Любоваться можно, контактный цинизм — запрещён!»
Иду я домой, несу свою маленькую, литровую банку счастья. Жена встречает: «Где был?!» А я смотрю на неё, на эту банку в руке и понимаю. Всё, пипец. Я — энергетический адюльтер совершил. Влюбился. В тару.
Сидит мужик в Музее Победы, блядь, на лавочке. Скука смертная. Жена тащит его на какую-то новую фотовыставку, «Время героев», говорит, для патриотизма. А ему бы пива и футбол посмотреть. Подходит он к первой фотке — портрет, подпись: «Герой Советского Союза, лётчик-истребитель, сбил 15 самолётов лично и 4 в группе».
Мужик чешет репу, смотрит на жену:
— Ну, герой, ясен пень. А лицо-то знакомое... О! Да это ж блогер этот... как его... Никита, блядь, «Чип-трип»! Он же в Дубай летает, а не на «Яках»!
Жена шипит:
— Заткнись, дурак! Это тебе не TikTok! Это герой! Чти память!
Идут дальше. Фотография — солдат с ППШ, весь в грязи, решительный взгляд. Подпись: «Гвардии сержант, закрыл амбразуру дзота, повторив подвиг Матросова».
Мужик присматривается, хмыкает:
— Сержант, говоришь? А по-моему, это прапорщик нашей части, Семёныч. Он так же в столовой смотрел, когда котлеты на раздачу ставили. Тоже «подвиг» — последнюю котлету себе прикрыл, сука, грудью.
Жена уже локтем бьёт его в ребро:
— Совсем охренел? Молчи!
Подходят к центральному стенду. Огромная, красивая фотография — улыбающаяся девушка-снайпер с винтовкой. Легенда: «Анна, уничтожила 59 фашистов».
Мужик замирает, глаза округляются. Тычет пальцем:
— Родная!!! Да это же Клаудия Шиффер, блядь! Ну, точно она! Я плакат такой в казарме десять лет на стенке держал! Она, значит, не только в «Sports Illustrated» снималась, а ещё и фрицев мочила? Молодец, красавица! Настоящий герой!
Жена уже не выдерживает, орёт на весь зал:
— Да какой, нахуй, Клаудия Шиффер?! Ты историю вообще не знаешь, дебил?!
Тут подходит экскурсовод, серьёзный такой мужчина в очках, и тихо, с ледяной улыбкой говорит:
— Гражданочка, успокойтесь. Ваш муж, в общем-то, прав. Это действительно Клаудия Шиффер.
Жена в ступоре:
— Как... прав?!
— Ну да, — вздыхает экскурсовод. — Молодёжь нихера не знает. Настоящих героев не помнят. Картинки в интернете путают. Вот мы и пошли на хитрость. Ставим фото знаменитостей, инстаграмных блогеров. Народ хоть останавливается, смотрит. А то проходили бы мимо, не задерживаясь.
Сидим мы с женой, смотрим новости. Дикторша, красотка, прямо Клаудия Шиффер в пикселях, вещает с улыбкой: «В Ростове-на-Дону экологично утилизировали чучело Зимы — отдали на съедение слонам».
Жена ахает: «Ой, как мило! Зимушку-зиму слоники кушают!»
Я ей: «Какая, на хуй, Зимушка? Ты вдумайся. Там мужики, прапорщики, вероятно, месяц это чучело из соломы и старых тряпок воровали со склада, водкой поливали, чтобы горело лучше. Весь смысл — ритуал, очищение, сжечь грехи прошлого! А тут подходит зоотехник в засаленном халате: «Чё это у вас тут, братцы, горит? А, чучело. Нехуй добру пропадать. У меня слониха Машка запором страдает, ей клетчатки надо. Давайте-ка его сюда, на салатик порежем».
Представляю картину: стоит огромный индийский слон, тонну весом, символ мудрости, а ему суют в хобот веник, обмотанный цветными тряпками, который ещё вчера Масленицей был. Слон жуёт, хрустит соломой, думает: «Нахуя я это ем? Где бананы? Где яблоки? Опять эти русские со своей бережливостью…»
А жена моя всё умиляется: «Зато не пропало!»
Я ей говорю: «Дорогая, следуя этой логике, после отпевания деда можно было бы не хоронить, а сдать на мясокомбинат. «Чё хоронить-то? Пусть хоть какая-то польза будет! Котлеты для бездомных собак сделаем!» Так что, когда я помру, ты меня не кремируй, а вези прямиком в ростовский зоопарк. Скажи: «Вот вам чучело Мужа. Отдайте на съедение верблюдам. Пусть хоть какая-то польза будет». А верблюд будет плеваться, потому что я и живой-то был не сахар».
