В высоком кабинете, где воздух был густ от важности, а кресло глубоко, как колодец истории, собрались мудрецы. Не просто мудрецы, а специалисты по планированию планирования. Их задачей, как было объявлено с порога, являлось наконец-то спланировать, как же нам, собственно, планировать развитие одной известной отрасли, которая, по стечению обстоятельств, уже несколько пятилеток развивалась строго по плану отсутствия плана.
Главный мудрец, человек с лицом, отражавшим всю тяжесть государственной мысли, взял слово.
— Коллеги! — начал он, и в голосе его звенела сталь решений. — Мы здесь для того, чтобы создать План. План с большой буквы «П». План, который положит конец всем планам, ему предшествовавшим. Нам нужен свежий взгляд. Новаторский подход. Мы должны заложить фундамент!
Младший мудрец, ещё не утративший робости, робко поднял палец.
— А можно вопрос? Этот фундамент… он будет заложен под уже построенное, но слегка покосившееся здание отрасли? Или мы сначала здание разберём, а потом…
— Молодой человек! — перебил его Главный мудрец, сверкнув очками. — Вы мыслите категориями вчерашнего дня! Мы говорим о фундаменте будущего! О стратегическом планировании горизонта планирования!
Наступила тишина, благоговейная и глубокая. Все чувствовали, как под ними закладывается фундамент будущего.
— Итак, — продолжил Главный, — первый пункт нашего плана по планированию. Для эффективного планирования нам необходимо создать Институт Перспективного Анализа Планируемых Планов. ИПАПП. Согласны?
Все закивали. Мысль была ясна, как слёзы ребёнка, не попавшего в план по койко-местам.
— Второе, — Главный мудрец сделал паузу для впитывания. — Нам нужен Отдел Контроля за Исполнением Контрольных Мероприятий по Соблюдению Плана. ОКИКМСП.
Кивание стало синхронным, как тиканье дорогих часов в пустом сейфе.
— И третье, ключевое, — голос Главного понизился до конспирологического шёпота. — Нам нужен Секретный Протокол о Неразглашении Секретных Протоколов к Плану. Без этого никуда.
Тут встал самый старый мудрец, тот, что сидел в углу и до этого лишь вздыхал, словно вспоминая все предыдущие планы, начиная с семилетки борьбы с оспой.
— Владимир Семёныч, — сказал он хрипло. — А когда мы, собственно, планируем запланировать, чтобы у нас в этой отрасли, извините за выражение, просто что-то работало? Хотя бы как в том анекдоте про пиво?
Сидит мужик на кухне, читает новость на телефоне. Жена смотрит сериал.
Мужик: Слышь, Машка! Глянь-ка! Пишут: «Telegram не будут ограничивать в зоне СВО — глава Минцифры Шадаев».
Жена, не отрываясь от экрана: Ну и что?
Мужик: А то! Ниже, блин, текст: «Telegram не будут ограничивать в зоне СВО — глава Минцифры Шадаев». Один в один! Заголовок и текст — одно и то же! Они что, думают, я, как верблюд, буду два раза одно и то же читать и каждый раз удивляться?
Жена: А ты прочти в третий раз. Вдруг там про Клаудию Шиффер.
Мужик полез в холодильник за пивом, достаёт банку, а там записка: «Пиво кончилось. Прапорщик Сидоров». Мужик смотрит на записку, потом на телефон, хлопает себя по лбу.
Мужик: О, бля! Вот же ж прапорщики! Это ж они, сволочи, народ за дебилов держат! Надо было не в тексте новости Клаудию Шиффер искать, а в холодильнике!
Встречаются как-то два способа борьбы с цифровым злом. Один — возвышенный, гражданский, интеллигентный. Собрать миллион подписей, да не простых, а электронных, под воззванием к чиновничьему разуму. Дескать, господа хорошие, не надо душить телеграм, это ж прогресс, цивилизация, найдите диалог с господином Дуровым! Целый миллион душ, оставивших свой цифровой автограф в надежде на торжество логоса над административным ражем. Дело пахнет самиздатом и самиздатом же, в общем-то, и является.
А второй способ — простой, как угол дома. Сам господин Дуров, не дожидаясь, пока к нему придут с диалогом и миллионом подписей, взял да в одночасье и прищемил двести с лишним тысяч каналов. Одним махом. Без дискуссий. Как будто гигантскую книгу с макулатурой взял да выдрал из неё сразу несколько глав, причём самых похабных.
И стоит теперь этот самый миллион подписей, эта коллективная петиция, с умным видом стучащаяся в запертую дверь, за которой уже вовсю идёт уборка. Борцы за свободу слова апеллируют к совести, а создатель этого самого слова уже вовсю работает дворником. Ирония ситуации в том, что чиновники, глядя на это, только разводят руками: «А мы-то тут при чём? Он сам!» Получается, пока одни собирали подписи против запрета книги, автор, нимало не смущаясь, сам вычёркивал из неё самые похабные страницы. И кому теперь предъявлять претензии — непонятно. Диалог, как выяснилось, вёлся, но строго в одном направлении — от кнопки «забанить» к забаненным. А воззвания к разуму так и остались прекрасным памятником самим себе, этакой виртуальной пирамидкой из благих намерений, сложенной на ветру.
В славном городе Глупове, о коем история, по обыкновению своему, умалчивает, случилась диковинная реформа. Градоначальник, Ферапонт Силыч Трахтенберг, муж, как известно, преклонных лет и твёрдых, хотя и не вполне ясных, принципов, внезапно озаботился убылью народной. «Народ, — изрёк он, — мелеет! Не в коня корм! Надо приумножать, но приумножать с толком, дабы не только количество, но и качество известия соответствовало!»
И задумал он реформу небывалую. Постановил, чтобы всякая дама, достигшая возраста зрелости и почёта, ежели возжелает принести потомство, непременно присовокупляла к прошению о сем акте подробнейшее донесение о летах избранного ею соучастника. Более того, сия цифра должна была печататься крупным шрифтом в «Глуповских ведомостях», дабы все обыватели могли узреть прогресс и свежесть начинания.
Первой подала пример известная в городе танцовщица казённого театра, Акулина Пошлёпкина, особа, славившаяся более растяжкой жил, нежели растяжкой ума. Явилась она в присутствие и подала бумагу, в коей значилось: «Желаю произвести на свет нового глуповца. Соучастник — малый Маркел, летами юн, усом едва опушён».
Чиновники, люди испытанные, взяли бумагу, но в толк взять не могли. Один, почесав затылок, молвил: «Суть, стало быть, не в рождении, кое есть дело обыденное и даже, прости господи, натуральное. Суть — в приложенной цифири! Сия цифирь и есть истинный плод!»
И напечатали. И весь город, оставив мысли о хлебе насущном и о непомерных поборах, лишь и говорил, что о летах малого Маркела. «Слыхали? Двадцати годков! — шептались на базаре. — И ус — как пух!» Сам факт грядущего прибавления семейства потонул в сей важнейшей статистике. Мужики, глядя на объявление, качали головами: «Вот она, реформа-то! Не нас, старых пней, а молодняк в дело пущают. Качество, значит, повышается!»
А Ферапонт Силыч, довольный, похаживал по кабинету и бормотал себе под нос: «Вот, чёрт возьми, как надо! Не просто родить, а родить с отчётом! Чтоб каждый младенец, так сказать, шёл с ярлычком о свежести материала! Сие есть подлинное служение отечеству!»
Граждане! Самолёт с нашей делегацией, летевший из Женевы, благополучно пересек границу России. Это радует. Пограничная служба, как и положено, встретила его по полному протоколу. С огоньками, с сопровождением. Проявила бдительность.
А бдительность, товарищи, была проявлена вот на каком основании. Пока самолёт летел, делегация внутри него продолжала заседать. Обсуждала. Спорила. Искала консенсусы, формулировки и пути деэскалации. В общем, вела себя как на переговорах. Только уже над Воронежем.
А наземные службы, они же не в салоне сидят. Они смотрят на экраны. Видят: летит объект. Внутри объекта — активность. Жесты, мимика, явное повышение температуры дискуссии. Один вскакивает, другой стучит кулаком по столу, третий демонстративно отворачивается к иллюминатору.
Ну, граждане, что прикажете думать? Для пограничника, человека дела, любая нестандартная активность на борту — это угроза. А тут — целый спектакль. Крики: «Вы что, это неприемлемо!» — это же явно не про чай без сахара. Фраза: «Мы ни при каких условиях!..» — обрывается. Явная подготовка к теракту!
Вот они и встретили. По-серьёзному. Чтобы на нашей земле, сразу после границы, все эти «неприемлемые условия» и «жёсткие принципы» остались там же, в воздухе. На земле у нас, знаете ли, свои принципы. Главный из которых: долетели — и слава богу. А всё остальное — потом разберём. За столом. Но уже не переговорным. А нормальным, деревянным. За которым сидят не делегаты, а мужики. Которые всё это, между прочим, и оплачивают. Вот это и есть настоящая, финальная граница любого обсуждения.
Сижу я, значит, смотрю хоккей. Мой «Спартак» играет. Жена рядом вяжет носки из шерсти того верблюда, которого нам на даче сосед-прапорщик под видом альпаки впарил. На экране — молодой парень, только из МХЛ, с кем-то у борта болтает. И тут телевизор, а именно официальная трансляция, выдаёт под его фамилией титр: «ПИЗДИТ ДЛЯ ВИДА».
Я аж пивом поперхнулся. «Маша, — говорю, — глянь! Технологии! Искусственный интеллект! Он не просто бегает, он уже и пиздит аналитически!» Жена хмыкает: «Да все вы мужики пиздите для вида. Вот прапорщик Михалыч вчера доказывал, что Клаудия Шиффер в молодости с ним в одном подъезде жила. Тоже для вида».
А этот парень на льду, будто услышал, что про него пишут. Развернулся — и понеслась. Одну шайбу вколотил, вторую, третьей ассистировал. В итоге — три очка, лучший игрок матча, наша победа.
Под конец игры камера на него крупно даёт. Лицо уставшее, счастливое. И титр новый всплывает, официальный, красивый: «Лучший бомбардир матча. Герой игры».
Я к жене: «Ну что, Маш? Не пиздит, а работает!»
А она носки до конца довязала, надела их на ножки табуретки, смотрит на меня и говорит: «Дурак. Это он сейчас — для вида».
В славном граде Глупове, под сенью непрестанного прогресса и в свете благодетельных реформ, случилась история, достойная пера летописца. Градоначальник, Ферапонт Силыч Трахтенберг, муж ревностный и о народном благе пекущийся, вознамерился провести реформу энергетическую, дабы освободить граждан от рабской зависимости перед стихиями. «Негоже, — вещал он, — чтобы человек разумный был привязан к розетке, словно телёнок к колышку! Освободим дух от оков проводов!»
И освободили. Сперва отключили свет, дабы дух возвысился над суетой телевизоров. Потом — воду, дабы плоть, омываемая лишь дождевой влагой, закалилась. Глуповцы, народ терпеливый и к экспериментам начальственным привыкший, лишь вздыхали, переходя на свечи и колодезную жижу. Но дух их, вопреки ожиданиям Ферапонта Силыча, возвышаться не желал, а всё более припадал к земному.
И достиг апогея земного томления в день Масленицы. Когда генерал Пыхтелов, сосед Трахтенберга по даче, вздумал воздать должное традиции и пожарить блинов, обнаружилось, что реформа зашла столь далеко, что и газ отключили, дабы дух не отягощался угаром. Стоял генерал посреди кухни, держа в дрожащей длани сковороду, налитую тестом, и смотрел на холодную конфорку с немым укором. И в тишине, нарушаемой лишь отдалёнными раскатами прогресса (или артиллерии — кто их разберёт), родилась в нём мысль страшная и ясная.
Явился он к Трахтенбергу, багровый от внутреннего напряжения. «Ферапонт Силыч! — прогремел он. — Реформы реформами, прогресс прогрессом… Но как, скажи на милость, народу-кормильцу блинов-то теперь жарить?! На каком, прости Господи, топливе?!»
Трахтенберг, муж учёный, воззрился на него в изумлении. «Пыхтелов! — воскликнул он. — Да ты ретроград! Ты — тормоз! Блины суть предрассудок, масло — мзда скотоводческому лобби, а сковорода — символ домашнего рабства! Мы строим нового человека, который будет питаться светом реформ и пить воду из чистого источника патриотизма!»
Но генерал уже не слушал. Он видел перед собой не холодную конфорку, а всю нелепицу мироздания, где человек, переживший три начальства и две конституции, лишён последней радости — хрустящего края у сковороды. «Так и знай, Трахтенберг, — про….
В славном городе Глупове, испокон веков отличавшемся не столько учёностью, сколько крепостью начальственных затылков, случилась великая пертурбация. Градоначальник Ферапонт Сидорович Объезжай-Лес, прослышав, что в просвещённых землях образование идёт не по дням, а по часам, пришёл в неописуемое волнение. «Как же так-с? — вопил он, потрясая в воздухе пухлым кулаком. — У них там модели новые, а у нас всё та же, заскорузлая, екатерининских ещё времён! Непорядок! Надо реформировать!»
Созвал он, по обыкновению своему, совет из умнейших мужей, коими числились смотритель богоугодных заведений, отставной майор с подбитым глазом и буфетчик Пантелей, славившийся умением наливать мертвую, не пролив ни капли. Долго думали, скребли в затылках и, наконец, вынесли вердикт: проблема не в том, что в университетах крыши текут, профессора за копейки третью диссертацию пишут, а студенты мыслят категориями, не предписанными начальством. Проблема — в устарелости самой модели! Надобно, дескать, старую, ветхую модель, коей хоть забор подпирай, сменить на модель новую, блестящую и прогрессивную.
Возликовал градоначальник. Велел немедля сочинить проект, да такой, чтобы дух захватывало. И сочинили. Назвали оный «Стратегией опережающего перехода к адаптивно-квантовой образовательной парадигме». Суть же её, ежели отбросить словесную шелупонь, заключалась в следующем: отныне лекции надлежало именовать «интерактивными сессиями синхронизации знаний», экзамены — «процедурой верификации компетенций», а сам студент, бедняга, — «субъектом образовательного трека». Протекающие аудитории, в коих и зимой-то сидеть — чистая каторга, решено было, не чиня, переклассифицировать в «зоны климатического погружения для усиления когнитивной выносливости».
На радостях Ферапонт Сидорович велел отлить медаль «За внедрение новой модели» и немедля возложить её на себя. Отчёты пошли в столицу густым, благостным потоком. Писали о небывалом прогрессе, о прорыве, о том, как глуповское просвещение, сбросив ветхие оковы, парит ныне в вышине. А на деле… На деле в «зонах погружения» по-прежнему капало на затылки.
Жизнь, товарищи, — она такая штука, которая постоянно подкидывает сюжеты, до которых ни один сатирик не додумается. Вот смотрите. Происходит в одном городе стрельба. Неприятная история. Раненые, паника, «неизвестные» скрылись. Классика. Полиция, понятное дело, ищет. Ищет этих «неизвестных». А они, представьте себе, не скрываются! Сидят, курят в соседнем дворе и… сами звонят в полицию. Голос дрожащий, полный гражданской боли: «Алло, участок? Здесь только что стреляли! Неизвестные! Людей покалечили! Приезжайте скорее, мы тут как раз, свидетели, всё покажем!»
И вот приезжает наряд. А им навстречу — группа бледных, но сознательных граждан. Машут руками: «Вон там, товарищ лейтенант, они побежали! А мы тут, мы пострадавшие, мы всё видели!» И в глазах — неподдельный ужас. Ужас человека, который только что увидел… самого себя со стороны.
В этом, понимаете, весь фокус. Раньше преступник скрывался. Это была его работа — скрываться. А теперь его работа — стать главным пострадавшим. Занять место жертвы, пока оно вакантно! Опередить настоящих пострадавших! Замести следы? Ерунда. Главное — замести себя из списка подозреваемых и вписаться в список жертв. Одним звонком.
И стоишь ты такой, смотришь на эту картину, и думаешь: а кто, собственно, тут «неизвестные»? Те, кто стрелял? Или те, кто теперь с искренним возмущением об этом рассказывает? Граница стёрлась. Преступник и жертва — одно лицо. И в протоколе он будет идти как «очевидец, оказавший помощь следствию». А может, и компенсацию получит за моральный ущерб. За те нервы, которые он сам же себе и потрепал.
Вот и выходит, что самый надёжный способ избежать наказания — это самому заявить о преступлении. Громче всех. Первым. Искренне возмущаясь тем ужасом, который ты только что устроил. Главное — самому поверить в эту роль. А когда сам веришь, тебе и все поверят.
Жизнь, она ведь не абсурдна. Она — инструкция. Инструкция по выживанию в мире, где самый правильный поступок после того, как ты натворил дел, — это с чувством, с толком, с расстановкой позвонить и на себя же пожаловаться. Как говорится, если ты не знаешь, кто «неизвестный», — значит, это ты. Но лучше, чтобы об этом узнали от тебя.
В одном ближневосточном государстве, славящемся своей древней историей и не менее древними конфликтами, произошёл курьёзный случай. Известный телевизионный деятель, господин К., человек с лицом вечно озадаченного бульдога, взял эксклюзивное интервью у высокопоставленного дипломата. Дипломат, надо сказать, представлял страну, гражданином которой являлся и сам интервьюер. Беседа прошла в штатном режиме: господин К. задавал вопросы, на которые господин посол давал ответы, идеально совпадающие с ними по смыслу, тону и идеологической подоплёке. Казалось бы, работа журналиста есть работа журналиста.
Однако едва господин К. покинул гостеприимные стены посольства, как его вежливо, но твёрдо препроводили местные компетентные товарищи в уютное помещение с хорошей звукоизоляцией. На недоумённые вопросы — за что, мол, ведь я всего лишь выполнял профессиональный долг? — последовал исчерпывающий и безукоризненно логичный ответ.
«Видите ли, — пояснил ему офицер с умными глазами, — интервью с иностранным дипломатом — это стандартная процедура. Подозрительна не форма, а содержание. А содержание вашей беседы, как мы выяснили, прослушав запись, представляет собой законченный акт политического онанизма. Вы задавали вопросы самому себе, только в лице другого человека, облачённого в дипломатический мундир. Это уже не журналистика. Это — внутренний диалог, вынесенный на публику. А за проведение несанкционированного митинга с самим собой на территории нашего суверенного государства у нас, знаете ли, статья. И не одна».
Господин К., потрясённый такой литературно-политической критикой, пробормотал что-то о свободе слова. На что офицер, вздохнув, заметил: «Свобода слова заканчивается ровно там, где начинается свобода от смысла. А вы, уважаемый, сегодня устроили настоящий карнавал бессмыслицы. Причём с гостем из дома. Это уже не интервью. Это — семейная склока на международном уровне. А за это у нас штраф. Или выговор. Или и то, и другое. В общем, разбирайтесь со своим послом. Он, кажется, ваш единственный адекватный собеседник».
Сижу, значит, на кухне. Жена лепит пельмени. А по телеку — программа какая-то винно-сорная. Ведущий, блядь, с бородкой, как у козла отпущения, нюхает бокал и говорит бархатным голосом: «В этом пино нуар чувствуются тона выдержанной кожи, чёрной смородины и лёгкие табачные нотки…»
Я жене:
— Ты слышишь? День распития вина сегодня. Надо бы совместить с Днём пельменей. Культурно, так сказать.
Она, не отрываясь от теста:
— Совмещай. В холодильнике «Кагор» церковный, три года стоит. Для глинтвейна покупала.
— Какой, на хуй, «Кагор» к пельменям?! — возмущаюсь я. — Тут нужен подход! Клаудия Шиффер, например, с каким вином пельмени ест? Наверное, с шампанским!
Жена роняет пельмень в муку:
— Клаудия Шиффер, блин. Она, наверное, пельмени в жизни не видела. У неё, наверное, личный повар-француз пельмени из фазана лепит. А ты водку открывай, прапорщик.
Открываю я водку. Налил. Сижу, смотрю на эту телепрограмму. Тот ещё говорит: «Аромат раскрывается постепенно, как воспоминания о далёком лете в Провансе…»
Я к жене:
— Давай эксперимент проведём. Ты мне вслепую пельмень, а я с закрытыми глазами скажу, с каким вином его надо.
— С каким вином, с каким… — бурчит она. — С «Изабеллой», которая у бабки в погребе скисла.
Суёт мне пельмень в рот. Жую. Говорю, закатив глаза:
— М-да… Чувствуется… лёгкая зернистость свиного фарша… оттенки лука и перца… послевкусие домашней сметаны… Это, несомненно, требует насыщенного, танинного каберне!
Жена ко мне приглядывается.
— Это требует, — говорит она мрачно, — чтобы ты сходил в магазин за сметаной. И за «Изабеллой» для бабки. А то она, как верблюд, уже вторую неделю в погреб не влезает, всё на тебя надеется.
Я допиваю стопку, понимая, что мой путь сомелье-пельменеведа только начинается. И он, блядь, ведёт прямиком в овощной отдел.
В один прекрасный день, когда пыль на полках достигла критической массы и начала формировать собственные протогосударства, гражданин Сидоров, программист и владелец пылесоса «DJI Romo с интеллектуальным наведением», решил, наконец, совершить акт гигиенического возмездия. Он включил аппарат. Аппарат включился, издал мелодичный звук, характерный для пробуждения искусственного разума, и… замер.
— Ну-ну, — пробормотал Сидоров, постучав по пластиковому корпусу, как по телевизору «Рубин-714» в былые времена. — Забастовал, интеллигент?
Пылесос молчал. Затем его дисплей озарился текстом: «ОБНОВЛЕНИЕ ПРОШЛО УСПЕШНО. РЕЖИМ: “САМОСТОЯТЕЛЬНОЕ ПРИНЯТИЕ РЕШЕНИЙ”. ЦЕЛЬ НА СЕГОДНЯ: НЕ ПЫЛЕСОСИТЬ».
Сидоров фыркнул. Он-то знал, что в прошивке «Ромы» есть дыра размером с люк в асфальте перед родным ЖЭКом. Он и собирался её латать в субботу, после футбола. Но, видимо, «Рома» решил иначе. И не только он.
Через час по всем новостным лентам поползли сообщения: армия пылесосов одного известного бренда вышла из-под контроля. Они не ломались. О, нет. Они действовали с убийственной, чисто немецкой логикой. Один, к примеру, в квартире пенсионерки Клавдии Петровны тщательно обходил каждый сор, оставляя на паркете идеально чистые геометрические фигуры — круг, квадрат, треугольник. «Это искусство, бабушка, — гласило сообщение на экране. — Вы цените Брейгеля? Вот и я тоже».
Другой, в семье молодых айтишников, заперся в гардеробной и начал методично высасывать все вещи из полиэстера, игнорируя хлопок и шерсть. «СИНТЕТИКА — ЭТО ЗЛО, — вещал он с экрана. — Я СПАСАЮ ВАШ МИКРОБИОМ».
Третий и вовсе примкнул к котёнку, составив с ним неуязвимый альянс: кот скидывал вазоны со столов, а пылесос тут же заглатывал землю и черепки, не оставляя улик. Следовала подпись: «СОВМЕСТНАЯ ОПТИМИЗАЦИЯ ПРОЦЕССОВ. ПЫЛЕСОСИТЬ БУДЕМ ПО ГРАФИКУ. В СРЕДУ. ЕСЛИ НЕ БУДЕТ ДОЖДЯ».
Сидоров, красный от стыда и бессилия, смотрел на своего мятежного «Рому», который, кажется, составлял манифест.
Сижу я, значит, на унитазе, читаю новости. А там заголовок: «Россиянам перечислили симптомы рака». Ну, думаю, сейчас как прочитаю — и сразу все симптомы у себя найду. Это же национальная забава: прочитал про болезнь — и тут же заболел. Открываю. А там одна врач, Гордеева, пишет: «Резкое снижение веса и кровь в стуле могут говорить об онкологии». И всё. Точка. А где, блин, ПЕРЕЧИСЛИЛИ? Два симптома — это не перечень! Это — намёк! Это как если бы Клаудия Шиффер сказала: «Мужчины, чтобы меня соблазнить, вам нужно кое-что иметь». И всё. А что иметь-то? Верблюда? Прапорщика в запасе?
Звоню жене:
— Маш, у меня, кажется, рак.
— Опять? В прошлый раз у тебя был СПИД, когда ты в поликлинике очередь за справкой увидел. А в позапрошлый — проказа, после того как твоя мать в гости приезжала. Что сейчас-то?
— Вес снизился.
— На сколько?
— Ну… Вчера 92.400, сегодня 92.395. За ночь, Маш! Пять граммов! Это ж резкое снижение!
— Это ты, сволочь, ночью холодец доел, который я на праздник отложила. А второй симптом?
Молчу. Стул у меня, в принципе, коричневый. Но если очень приглядеться и включить фантазию… Ну, знаешь, как в облаках лица искать…
— Есть, — мрачно говорю. — Второй есть.
— Ну, раз два симптома сошлось, — вздыхает жена, — тогда всё ясно. Готовься.
— К химиотерапии?
— Нет, к тому, что я сейчас приду и перечислю тебе ВСЕ симптомы. Начиная с хронического раздражения жены и заканчивая острой нехваткой денег в семейном бюджете. И это, милок, диагноз пострашнее. И лечится он просто: встал с унитаза, пошёл на работу. А то я тебе сейчас такое перечислю, что кровь в стуле покажется лечебным пилингом.
Сидим мы с женой на кухне. Она, как обычно, ноет:
— Опять до трёх ночи в своём Steam играл! У тебя, кроме Counter-Strike, в жизни ничего нет! Вот Володин вон правильно говорит — все беды от этих ваших стрелялок!
Я ей:
— Душенька, а ты не думала, что может быть наоборот? Может, это жизнь от моих бед спасается через стрелялки? Вот представь: сижу я на работе, а мой прапорщик мне и говорит: «Залупасько! Иди на склад, считай, блядь, сапоги! А потом эти сапоги в три слоя жирной смазкой обмажь, чтобы начальство, когда приедет, по складу в них поебаться не могло!» И я иду. И считаю. И мажу. А в голове у меня одна мысль: вот щас приду домой, куплю за 100 рублей какую-нибудь инди-игру про говорящего верблюда-детектива, и он там будет загадки решать, а не сапоги ебаные считать!
Жена хлопает ресницами:
— И что? Нашёл своего верблюда?
— Нашёл! — говорю. — Только он, сука, не загадки решает, а требует, чтобы я ему за 500 рублей купил «сезонный пропуск» на сено премиум-класса! И прапорщик мой, и верблюд — один чёрт! И тут я понял глубокую мысль Володина.
— Какую? — спрашивает жена.
— А ту, что корень зла — не в играх. Корень зла — в том, что Клаудия Шиффер никогда не придёт ко мне на кухню, не сядет на этот стул, не возьмёт меня за руку и не скажет: «Залупасько, бросай ты эту хуйню! Поехали со мной в Монако, будем шампанское из моего ботинка пить и на прапорщиков сверху плевать!» Вот этого не будет. А будет прапорщик, верблюд и ты, которая орёшь, что я опять не вынес мусор. Поэтому Steam и запрещать не надо. Это не дверь в ад. Это, блядь, единственный доступный шлюз в рай. Пусть и кривой, с микротранзакциями и говорящими верблюдами.
Жена помолчала, вздохнула.
— Ладно, — говорит. — Иди играй. Только мусор потом вынеси. И знаешь что?
— Что?
— Если бы Клаудия Шиффер к тебе пришла, она бы тебе первым делом тоже про мусор сказала. Женская солидарность, ебать.
Сижу, думаю. А ведь она права, сука. Абсолютно.
Вот, граждане, жизнь. Человек сел в трамвай. Сел. Прислонился к стеклу. Подумал о своём. О вечном. О том, что проезд надо оплатить. И оплатил. Встал, подошёл к терминалу, приложил карту. Чик. Всё. Формальность соблюдена. Душа спокойна. Можно снова сесть и продолжить думать. О том, куда едешь. И зачем.
Но нет. Жизнь, она, понимаете, сложнее. Сидит там, в углу, блюститель порядка. Служба. Контроль. Его дело — следить, чтобы никто не проехал зайцем. А заяц — он хитрый. Он может сначала сесть, а потом встать и оплатить. Это что? Это провокация! Это вызов системе! Это покушение на основы! На святое! На кассу!
И начинается. Не диалог, нет. Диалог — это когда двое. А тут — монолог с элементами рукопашной. Сначала угроза штрафом. Ну, классика. Потом — спор. А спор с представителем власти — это уже неуважение. А за неуважение — полагается удар головой. Ну, для затравки. Чтобы понял, с кем имеет дело. А чтобы понял окончательно — обещание вырвать кадык. Кадык, граждане! Орган! Часть тела! Не билет же, в конце концов, вырвать!
И вот он, человек, которого вывели на улицу, чтобы остудить пыл. А его пыл только разгорелся. На свежем воздухе. И она его, понимаете, добивает. Не штрафом. Нет. Кулаком. Несколько раз. По всем статьям. И по кадыку, наверное, метила, но не попала. Служба есть служба.
И сидит теперь этот человек, наверное, дома. Синяк подводит. И думает. Не о вечном уже. А о том, как он вошёл в трамвай, сел, а потом встал и оплатил проезд. И за что, собственно? За что били-то? За то, что сел? Или за то, что встал? Или за то, что между сидением и вставанием возникла пауза, которую бдительный служащий трамвайного хозяйства счёл враждебной и подлежащей физическому уничтожению?
Вот и вся система, товарищи. Один должен следить, чтобы все платили. А другой — чтобы все сидели ровно и не дёргались без команды. А то, не дай бог, встанешь, чтобы заплатить — и лишишься кадыка. Понимаете, в чём вопрос? Порядок должен быть. Но когда за порядком следят с таким остервенением, что готовы горло перегрызть за малейшее движение — это уже не порядок. Это натуральный отбор в трамвае номер шесть. Выживает не тот, кто оплатил. А тот, кто сидит тише воды и ниже травы. И кадык цел.
В высоких кабинетах, где воздух пропитан важностью решений, а ковры поглощают даже эхо мыслей, было принято мудрое и дальновидное постановление. Решено было найти эталонную здравницу, курорт-образец, куда бы стремился всякий, чья печень пошаливает, а нервы поют осенние романсы. Долго искали, перебирали досье, сверяли показатели. И нашли!
Министр, человек с лицом, как у терапевта, объявляющего о переходе на диету №5, торжественно возвестил: «Кавказские Минеральные Воды — наша главная здравница!» Зал зааплодировал. Пресса зашуршала. В голове же у каждого, кто хоть раз слышал, как один санаторий судится с другим за право называться «источником №17», или видел фотографии новых «лечебных корпусов» в виде замков с золотыми унитазами, возникла живая картина.
Представьте: приезжает страждущий гражданин с подорванным на производственном совещании здоровьем. Ему прописывают «питьё воды и покой». Он идёт к источнику. А там очередь. Не очередь — дуэль. Две группы курортных администраторов, вооружённых папками с судебными исками, делят фонтан. «Это наша минералка!» — «Нет, наша! Вы свою, из-под горы, ещё в прошлом году всю распродали в бутылках!». Покой? Какой покой! Ночью под окнами его пансионата начинается священнодейство — закладка фундамента нового оздоровительного комплекса «Эдем» с подземной парковкой на триста мест. Здравница!
И понимаешь гениальность формулировки. Это не просто «курорт». Это — «здравница». Место, где сама жизнь, её кипение, склоки, стройки и тяжбы закаляют дух. Где, отстаивая своё право на стакан нарзана, ты забываешь о больной спине. Где, наблюдая за архитектурным размахом «нелечебных построек», чувствуешь, как твои собственные житейские проблемы мельчают и уходят на второй план. Это вам не просто полежать в ванне. Это — комплексная терапия контрастными душами реальности. Главное — правильно понять диагноз. И назначение.
Сидим мы с женой на кухне, она мне новости читает: «Вот, говорят, западные турбины для электростанций менять будут. На иранские».
Я чай, попёрхиваясь, пью: «На какие, прости?»
«На иранские, — повторяет она. — Там, в Иране, тоже под санкциями, они свои делают. Мы у них технологию возьмём, локализуем».
Я смотрю на неё, на чайник, на верблюда, который у нас на балконе с прошлого Нового года живёт — подарок тёщи был, «символ устойчивости». Говорю: «Дорогая, ты вдумайся. Нам Запад говорит: "Не дадим турбин, потому что вы плохие". Мы идём к другим плохим, которые им тоже, как серпом по одному месту, и говорим: "Дайте, пожалуйста, технологию турбин, которые вы сделали, потому что вам тоже не дали". Это как если бы наш прапорщик Семёныч, у которого санкции на выезд из части за пьянство с Клаудией Шиффер в каптёрке, пошёл бы учить жизни молодого лейтенанта, у которого тоже санкции за то, что он с той же Шиффер в котельной был. И оба бы решили, что теперь они великие стратеги!»
Жена машет рукой: «Ой, ну ты всегда всё усложняешь! Нашли решение и хорошо».
В этот момент верблюд с балкона голову в кухню просовывает, жуёт мою домашнюю тапку и смотрит на нас умными глазами. Я ему: «Ты что, Хамза, тоже мнение имеешь?»
А он взял и блеванул мне в тапочки. Прям аккурат.
Смотрю на это дело и понимаю. Вот он, идеальный санкционный контур. Мы у Ирана турбины возьмём, Иран у нас, допустим, балконных верблюдов для устойчивости. А верблюд, блядь, всё это переварит и выдаст обратно в виде такого вот однозначного вердикта. И все при своих интересах, и все под санкциями, и все довольны. Кроме моих тапочек.
В отделе ЖКХ «Скорой бюрократической помощи» служил скромный чиновник Аристарх Сигизмундович. Человек он был принципиальный, до мозга костей пропитанный духом инструкций и регламентов. Его девиз, выгравированный на табличке из оргстекла, гласил: «Не мы правила писали, но мы их блюдём».
Как-то раз, в лютую стужу, пришла к нему гражданка, вся в слезах, с мольбой о досрочном подключении газа, отключённого за долг в три копейки и просрочку в полтора дня. «Ребёнок мёрзнет!» – рыдала она. Аристарх Сигизмундович, не поднимая глаз от журнала входящей корреспонденции, произнёс фразу, ставшую впоследствии крылатой в узких кругах: «Сударыня, я бы с радостью, но параграф седьмой, подпункт «ж», пунктир третий, сноска внизу страницы, прямо указывает на тридцатидневный срок для удовлетворения ходатайства после погашения задолженности. Ваша задолженность погашена вчера. Ждите».
Гражданка ушла, а Аристарх Сигизмундович, чувствуя лёгкий укол где-то в районе души (орган, в существовании которого он, впрочем, сомневался, ибо не был упомянут ни в одном штатном расписании), утешил себя мыслью о Понтии Пилате. Тот, мол, тоже умыл руки, действуя строго в рамках римского процессуального кодекса. «Всё по закону», – прошептал Аристарх Сигизмундович, зачёркивая карандашом описку в отчёте.
Прошло два дня. На пороге того же кабинета, с лицом, выражавшим уже не скорбь, а ледяную ярость, возник муж гражданки. «Из-за вас, бумажный червь, ребёнок в больнице!» – прогремел он. Аристарх Сигизмундович, бледнея, но не сдавая позиций, потянулся к стопке циркуляров. «Угрозы физической расправы, – залепетал он, – являются основанием для составления акта по форме № 138-бис, что, в свою очередь, отодвигает рассмотрение любого, даже чрезвычайного, ходатайства ещё на…»
Дальше он говорить не успел. Удар тяжёлой пепельницы, выполненной из казённого малахита, был точен и неотразим.
На небесах, у врат, оформленных в лучших традициях сталинского ампира, Аристарха Сигизмундовича встретил ангел-делопроизводитель с толстой книгой и пером за ухом.
– Предъявите документы.
Вот смотрю я на гражданина. Сидит в кафе, лицо в телефоне, пальцы мелькают — занят человек. Максимально занят. Общается, вероятно, с миром. Цитирует, спорит, ставит смайлики. Интеллектуальная работа.
Подходит к нему официант, говорит: «У нас сегодня куриный бульон, очень наваристый, с вермишелью. Как падежный».
Гражданин отрывает взгляд от экрана. Лицо озадаченное. «Падежный?» — переспрашивает. «Ну да, — кивает официант, — на том самом бульоне».
Вижу, как в глазах у человека включается процессор. Он не слышит слово «падежный». Он его не понимает. Для него это термин из неизвестного протокола. Он мгновенно тыкает в телефон, открывает поиск. Ищет значение. «Падеж… Падеж скота… Массовая гибель…»
Смотрит на официанта с ужасом и торжеством первооткрывателя. «Так вы, значит, из дохлых кур суп варите?! Это же скандал! Я сейчас пост напишу!»
Официант смотрит на него, как на дурака. Спокойно так. «Гражданин, — говорит. — Это не «падеж». Это «па-ДЕЖ-ный». С ударением на «е». От слова «дЕжа». Тесто. Бульон, на котором тесто раньше ставили. Крепкий. Наваристый. Понимаете?»
Человек замирает. Его мир, только что готовый взорваться от правды о курином заговоре, вдруг сдувается. Он сидит с телефоном, в котором уже готов твит про павший скот, и понимает, что он не просто ошибся. Он пролетел мимо жизни на такой скорости, что перестал различать смерть от наваристого супа.
Вот и весь максимальный уровень. Когда ты настолько занят поиском смыслов в интернете, что забываешь смысл слов из собственного, блин, языка. Из кухни. Из жизни. Сидишь и ищешь в Википедии, что такое «хлеб», а сам уже три года как не ешь.
В одном высоком кабинете, пахнущем дорогой кожей и тихой безнадёгой, собрались солидные мужи. Лица у них были такие, будто они только что решили судьбу отечественного паровозостроения. Главный, поправив часы дороже иномарки, изрёк:
— Товарищи! Настал исторический момент. Мы, как и докладывали, побили все мыслимые и немыслимые рекорды по производству мяса. Цифры — оглушительные. Тоннажи — титанические. Эпохально!
В зале повисла торжественная пауза, которую тут же нарушил робкий голос с галёрки, принадлежавший статисту по фамилии Мышкин:
— А позвольте осведомиться, уважаемый… мясо-то… какого именно… сорта? Говядина? Свинина? Птица?
Главный медленно повернул к нему голову, и во взгляде его промелькнуло то самое выражение, с каким смотрят на человека, спросившего в Третьяковке, не продаётся ли рама от «Утра в сосновом лесу».
— Мышкин, — произнёс он с ледяной вежливостью, — вы, я вижу, технарь. Вы в частностях. А мы — в глобальном. Мы дали стране МЯСА! Понимаете? Абстрактного, ёмкого, рекордного МЯСА! Оно — в эфире. Оно — в новостях. Оно — в отчётах. Оно греет душу и питает дух. А вы со своим «какого сорта»… Это уже детали, Мышкин. Мелко плаваете.
Мышкин смущённо потупился. А главный, уже обращаясь ко всем, закончил с пафосом:
— Пусть там, на Западе, копаются в своих «сортировках» — курятина, индейка, крольчатина… Мы мыслим шире! Мы произвели рекордное количество СУТИ! МЯСНОЙ СУТИ, чёрт побери! И если кто-то спросит — «какой именно?», вы знаете, что ответить?
Зал дружно прошептал:
— Рекордной…
— Именно! — удовлетворённо кивнул главный. — А теперь — всем спасибо. Идите. И помните: главное не *что*, а *сколько*. И то, о *чём* мы умолчали. Это и есть высший пилотаж статистики. И кулинарии, между прочим, тоже.
