Вот смотришь на это всё, граждане, и думаешь. Жизнь, она, конечно, штука сложная. Но есть в ней профессии, которые эту сложность доводят до такого абсурда, что уже и не поймёшь — где работа, а где наказание. Вот взять, к примеру, дипломата. Человек, в теории, должен миры заключать, договоры подписывать, историю вершить. А на практике? На практике он сидит в Женеве, в отеле, у окна, и ждёт. Просто ждёт. Как зритель в плохом театре, который уже и сюжет потерял, и актёров не различает, но уйти нельзя — вдруг в финале что-то произойдёт? Хотя все уже давно поняли, что финал будет один: занавес закроют, свет включат, и пойдут все ужинать.
И сидят они там, товарищи, эти европейские делегации. Чай пьют. В телефоне листают. На швейцарские часы за окном смотрят — точные, чёртовы аппараты, каждую секунду отмеряющие эту великую тщету. И главный вопрос у них уже не «Как мир установить?», а «Когда, наконец, объявят, что можно расходиться?». Чтобы с чистой совестью сказать: «Мы участвовали. Мы ждали. Мы дождались».
Потому что суть современной высокой политики, я вам скажу, свелась к священному ритуалу ожидания окончания процесса. Приехал, отметился, сел в кресло — и жди, когда кончится то, что по умолчанию не имеет ни начала, ни конца. Это вам не переговоры. Это — медитация на тему бесполезности. Искусство быть статистом в спектакле, где даже режиссёр давно вышел покурить и не вернулся.
И вот сидит такой человек, важный, в галстуке, с папкой. В папке — бумаги о судьбах континентов. А в голове — одна мысль, простая, как мычание: «Господи, хоть бы кофе-брейк пораньше объявили». И в этом, наверное, и есть главный дипломатический прорыв нашего времени. Все научились терпеливо ждать финальных титров, абсолютно точно зная, что в них будет написано одно: «Никакие животные при съёмке не пострадали. А больше никто и ничего».
В одном солидном вашингтонском кабинете, стены которого были обиты не шёлком, а резолюциями о демократии, собрались почтенные мужи. Обсуждали они, как водится, судьбы мира за бокалом выдержанного бурбона. И речь зашла об украинском вопросе.
— Мы должны дать им «Пэтриот», — сказал один, с лицом, выточенным для новостных портретов.
— И «Абрамсы», — добавил другой, чей галстук стоил больше, чем пенсия ветерана Вьетнама.
— И «Хаймарсы», — подхватил третий, с энтузиазмом человека, запускающего бумажного змея в ураган.
И дали. С чувством глубокого морального удовлетворения наблюдали они по большим экранам, как высокие технологии, рождённые в их цехах, творят историю. Это было похоже на увлекательный стратегический симулятор, только с настоящими людьми. Очень патриотично.
Но однажды утром к ним ворвался взъерошенный аналитик, пахнущий не сандаловым деревом, а потом и порохом отчётов.
— Господа! — просипел он. — «Пэтриоты»… они… они стреляют!
Почтенные мужи снисходительно улыбнулись.
— В том-то и дело, дорогой. Это их работа. Стрелять по вражеским ракетам. Очень эффективно.
— Нет, вы не понимаете! — аналитик ухватился за седые виски. — Они стреляют *регулярно*! Каждый день! По нескольку раз! У них… у них кончаются ракеты!
В кабинете воцарилась тишина, которую можно было резать кредитной картой платинового уровня.
— Как кончаются? — спросил первый мудрец. — Это же «Пэтриот». Американская технология. У неё не может что-то «кончаться». У неё может быть исчерпан оперативный ресурс между плановыми поставками.
— Они называют это «дефицитом», сэр. Острый дефицит. Украина… она задыхается.
Слово повисло в воздухе, неприличное и материальное, как пятно на флаге.
— Задыхается? — переспросил второй, и в его глазах мелькнул неподдельный, дикий ужас человека, который, раздувая костёр для жарки сосисок, внезапно увидел, как огонь лижет стены его собственного загородного клуба. — Но… но мы же просто поддерживали пламя свободы! Умеренное, контролируемое пламя! Для пикника!
Третий мудрец, самый проницательный, медленно поднял бокал, посмотрел на золотистую жидкость и произнёс с горькой иронией, достойной пера Арканова:
— Я всегда подозревал, что между демократией и здравым смыслом существует обратная зависимость.
В святая святых, в зале, пахнущем кожей, карбоном и властью, собрались жрецы маркетинга. Главный жрец, человек с лицом, как у хорошо отполированного диска, воздел руки к голограмме новенького купе.
— Коллеги! — провозгласил он. — Завтра! В десять ноль-ноль по центральноевропейскому времени! Мы откроем миру Завесу! Мы покажем Чудо! Мы выпустим в информационное пространство концепт, который перевернёт всё! Фотографии, технические характеристики, философия дизайна — всё будет обнародовано с торжественностью, достойной премьеры оперы!
Тишину нарушил робкий голос стажера из угла:
— А про то, что фотки уже третий день на всех порталах, что гибридный V6 разобрали по винтикам, а универсал уже прозвали «убогой копией RS6» — мы тоже будем торжественно обнародовать?
Главный жрец не дрогнул. Он медленно опустил руки и посмотрел на стажера взглядом, в котором читалась вся многовековая история автомобилестроения.
— Молодой человек, — сказал он с ледяным достоинством. — Вы путаете вульгарную «утечку информации» с сакральным «официальным анонсом». Утечка — это когда всё уже известно. Анонс — это когда мы, собрав прессу, с серьёзными лицами подтверждаем, что да, это правда. И называем цену. В этом, собственно, и есть вся наша, бл*дь, работа. Теперь идите и подготовьте канапе.
Сижу я как-то на кухне, пью чай с женой. А она мне и говорит: «Слушай, а чем, ты думаешь, наш Барсик занимается, пока мы на работе?» Я ей: «Ну, спит, наверное, ест, в окно смотрит». А она, зараза, с умным видом такая: «А я вот читала, что у них там целая тайная жизнь! Конспирация, блядь!»
Ну, думаю, ладно, баба — она и есть баба. Но мысль-то заела. Решил проверить. Утром сделал вид, что на работу ушёл, а сам за углом спрятался, потом тихо-тихо, как прапорщик на учениях, обратно в квартиру просочился. Залез в шкаф в прихожей и жду.
Тишина. Пять минут. Десять. Вдруг слышу — скребётся. Выглядываю в щёлочку. Вижу: Барсик мой с дивана слезает, потягивается, идёт к коврику у двери, накрывает его хвостом, будто коврик-невидимку включает. Потом подходит к моим тапкам, смотрит на них с таким презрением, будто это не тапки, а два позора в материальном воплощении, и бьёт по ним лапой. Один тапок — в угол, второй — под стол. Порядок навёл, сука.
Дальше — больше. Идёт к своей миске, нюхает корм, морщится, как Клаудия Шиффер, которой суп в столовой части подали. Отворачивается. Идёт к телефону, смотрит на него, лапой набирает какую-то херню. Я прислушался — гудки. Потом слышу, он мурлычет в трубку: «Алло? Да, это я. Привезите, как в прошлый раз, форель радужную, но чтобы хвост не обрезали. И креветок тигровых, кило. Да, на адрес. Жду». Кладет трубку.
Я уже в шкафу полностью обалдеваю. Смотрю, он к лотку подходит, копает, делает свои дела, потом достаёт откуда-то маленький совочек и грабельки, всё аккуратно убирает, сверху песком присыпает, как на пляже. Выравнивает. Стоит, любуется. Потом вздыхает, как верблюд, которому объяснили план по перевозке грузов на следующий квартал.
И тут звонок в дверь. Барсик — к двери, на задние лапы, в глазок смотрит. Спускается, открывает лапой щеколду (я, блядь, и не знал, что она у него открывается!). Курьер стоит, пакет передаёт: «Ваш заказ». Кот кивает, пакет забирает зубами, дверь закрывает.
Вот жизнь, граждане. Сидит человек. Назначенный. Назначенный человек — это особая статья. Он не избран, не выдвинут, не пророс из народных масс. Его назначили. Как табуретку на кухню. Поставили — и сиди. И вот сидит такой назначенный товарищ на своём табурете, в своём, с позволения сказать, кабинете, и смотрит он на карту. А на карте у него — кусочек. Ну, кусочек и кусочек. Не шибко большой. Можно даже сказать, скромный такой кусочек. И вот, глядя на этот свой скромный кусочек, он берёт микрофон и объявляет на всю страну, а может, и на весь мир, что огромная, понимаете ли, страна, которая в сто раз больше его кусочка, — обречена. Нет у неё будущего! Колосс на глиняных ногах! Всё, приехали, финиш, капут!
И сидишь ты, слушаешь это, и думаешь. Думаешь: мужик-то, вроде, не дурак. Говорит уверенно. Солидно так, с надрывом. Но тут взгляд соскальзывает с его лица на ту самую карту за его спиной. И видишь ты этот самый его кусочек, который он контролирует. Ну, контролирует… Называет своим. И возникает вопрос, граждане. Риторический, едрёна вошь, вопрос. Если ты такой прозорливый, если ты видишь обречённость за тридевять земель, то скажи мне, какого хрена ты не видишь, что твой собственный, родной, назначенный табурет шатается? Может, обречённость она, как грипп, всегда начинается с соседа? А свой насморк — это так, ерунда, сам пройдёт. Пока не пройдёт вместе с табуретом. И с назначением.
Жизнь, товарищи, она такая штука, что постоянно подкидывает сюжеты, до которых ни один сатирик не додумается. Вот смотришь на мировую арену — и понимаешь: пьеса пишется абсурдистами, ставится циниками, а главные роли исполняют пациенты.
Объявляется, например, саммит. Тема благородная — защита суверенитета и территориальной целостности. Организатор — страна, которая в данный момент суверенитет и целостность соседа кроит, как заскорузлый портной дешёвый костюм. Ножницы в одной руке, а другой — приглашения рассылает: «Господа, арабские государства! Давайте обсудим, как священны границы! Только, чур, не смотреть туда, где я сейчас работаю! Это частный проект!»
И ведь приедут. Сядут за круглый стол. Будут говорить о принципах. Будут пить кофе. Будут фотографироваться для истории. А история, она, как та старуха с косой, стоит за дверью и тихо ржёт. Потому что понимает: главный принцип — это чтобы принципы были у всех разные. У кого-то принцип — не отдавать чужое. А у кого-то принцип — забрать, а потом собрать конференцию о том, как это нехорошо — забирать.
И вот сидят уважаемые люди, главы государств, и один из них, хозяин, с умным видом вещает о неприкосновенности границ. А сам думает: «Граница — это не линия на карте. Граница — это процесс. Постоянное движение вперёд. Расширение горизонта, так сказать». И все кивают. Потому что все в душе немного империалисты. Просто не у всех хватает наглости это оформить в виде саммита.
Кончается всё, как обычно, коммюнике. Толстая бумага, громкие слова. «Уважать… соблюдать… поддерживать…» А потом все разъезжаются. Кто-то — в свой целый и суверенный дворец. А кто-то — продолжать свою суверенную спецоперацию по сбору соседних суверенитетов в свою суверенную коллекцию.
И остаётся после них только вопрос, висящий в воздухе, как запах дешёвого одеколона после плохого парикмахера: а не собраться ли нам на следующей неделе, чтобы обсудить, скажем, тему милосердия? Например, под председательством палача. У него, я слышал, огромный практический опыт.
В славном городе Глупове, по мановению высшего начальства, была введена Реформа Душевной Близости и Взаимного Понимания. Целью её провозглашалось достижение всеобщего согласия и братства, дабы каждый обыватель чувствовал плечо товарища, а каждый чиновник – сердечную отзывчивость подчинённого.
Назначенный для проведения сей реформы градоначальник, Тит Ферапонтович Неупокоин-Мысленский, созвал народ на площадь и, воздев руки к небу, изрёк:
– Граждане! Это могли быть мы с тобою! Мы могли бы, рука об руку, шествовать к светлым горизонтам, вкушая плоды административного восторга и казённого пирога! Мы могли бы!
Народ, привыкший к реформам, стоял в молчании, размышляя о том, не сопряжена ли новая затея с увеличением подушного оклада или сменою цвета форменных пуговиц.
– Но ты! – внезапно возопил градоначальник, укоризненно ткнув пальцем в толпу. – Но ты меня игнорируешь! Ты в упор не желаешь видеть моих отеческих попечений! Ты отворачиваешься от протянутой длани, уставленной перстами благодеяний!
Толпа зашевелилась в недоумении. Каждый оглядывался на соседа, силясь понять, кому именно адресован сей пассаж.
– Да-да, ты, в третьем ряду, с бородой! – продолжал Неупокоин-Мысленский, вперяя взор в случайного кузнеца Сидора. – Я тебе уже седьмую прокламацию о сердечном единении вручил, а ты – ни ответа, ни привета! Я тебе мысленно картины общего благоустройства рисовал, а ты, неблагодарный, даже мысленно не аплодировал! Мы могли бы с тобой фонтаны строить и мосты! А ты что? Игнорируешь!
Кузнец Сидор, человек простой и отроду не читывавший прокламаций, оторопело чесал затылок. Он-то думал, что градоначальник, по своему обыкновению, вещает о чём-то отвлечённом и до него, Сидора, не касающемся.
– Всё пропало! – трагическим шёпотом, но так, что слышно было на задних рядах, заключил градоначальник. – Светлое будущее не состоялось. И виной тому – твоё чёрствое, подлое игнорирование. Тварь!
С этими словами Тит Ферапонтович, сокрушённо махнув рукой, удалился.
Сидим мы как-то с женой, пьём чай. Она мне и говорит с придыханием таким:
— Ванечка, ты знаешь, я на такой светлый, позитивный канал подписалась. «Православный Юмор». Там добрые шутки, душеполезная атмосфера... Надо ко всему с позитивом относиться!
Я, значит, сижу, крошки от батона смахиваю, киваю. Мол, ну, раз позитив — это хорошо. Сам я человек простой, прапорщик в отставке, для меня позитив — это когда верблюд в столовой не срёт.
А она продолжает:
— И вот, представляешь, они такое благое дело делают! Прямо в канале ссылочка есть... Приглашают всех в царство душевного покоя, в этакий духовный «максимум»... Мы в МАХ, — говорит, — пишут. Прямо благодать!
Я уже чувствую, пахнет жареным. Не благодатью, а наёбом. Говорю:
— Люба, дорогая, а «МАХ» этот... он бесплатный, «духовный»?
Она глазами хлоп-хлоп:
— Ну, Ванечка, всё ценное требует небольшой жертвы... Всего 299 рублей в месяц. За вечный позитив! Это как свечку в храме поставить, только постоянно горит!
Тут у меня в голове что-то щёлкнуло. Беру её телефон, тыкаю в эту ссылку. Открывается не иконостас, а сайт этой самой стриминговой платформы. И там на всю страницу — Клаудия Шиффер в каком-то историческом сериале, грудь чуть не выпадает из сарафана.
Смотрю на жену. Молчу. Она видит моё лицо и начинает лепетать:
— Ну, это... это, наверное, аллегория! Блудный сын... или жена потопа... Или...
Не дослушал. Выключил ей интернет через роутер. Положил перед ней на стол триста рублей и верёвку.
— Выбирай, — говорю. — Или иди нахуй с этим позитивом, или повесься сейчас, чтобы я потом не мучился.
Она взяла деньги. Позитив, блять.
В одном умопомрачительном граде, чьи жители с пелёнок научены были кричать «Анафема!» на соседний, столь же умопомрачительный град, случился казус, достойный пера мудрейших стратегов. Градоначальник, чья глотка от постоянных воплей «Анафема!» приобрела сходство с медным горном, вдруг восчувствовал необходимость о деле поговорить. Не с кем-нибудь, а именно с начальством того самого соседнего града, коему ежедневно обещал сожжение, потоп и прочие геологические неприятности.
Озадачился градоначальник страшно. Ибо как же так: кричишь «Анафема!», подписываешь указы о всеобщем отчуждении, а тут вдруг — поговорить требуется. Прямо как есть, цивилизованно. Послать гонца — неловко, того на смех поднимут. Самому явиться — и вовсе крах идеологии, народ не поймёт, заподозрит в умягчении мозгов.
Созвал он, стало быть, тайное совещание из самых прожжённых дипломатов, чьи языки от долгой практики произнесения слов, кои не означают ровным счётом ничего, стали похожи на отполированные сапожные ложки. «Надо, — молвил градоначальник, — чтобы они… то есть мы… то есть чтобы нам с ними… но так, чтобы никто, и особенно наши же, не догадался, что это мы с ними!»
Долго думали прожжённые мужи, курили кальяны из старого устава внешних сношений, и надумали. «Надо, ваше превосходительство, — изрёк самый прожжённый, — найти человека, который бы сам с ними не говорил, но который бы знал, как найти такого человека, который бы мог им намекнуть, что мы, в принципе, не против найти такого человека, который бы с ними поговорил от нашего имени, но так, чтобы это выглядело, будто он сам додумался!»
Озарило градоначальника. «Гениально! — прогремел он. — Это ж надо, бляха-муха, сколько степеней отчуждения! Прямо как в высшей математике: чтобы сложить два и два, надо сначала найти того, кто спросит у того, кто умеет считать, как найти того, кто спросит, можно ли вообще считать!»
И послали они гонца к почтенному пустобреху со стороны, чья должность была столь витиевата, что даже он сам, произнося её, путался и называл себя то смотрителем межграничных туманов, то верховным арбитром по делам несостоявшихся бесед. И долго они с ним беседовали о погоде, о коврах, о тонкостях восточного этикета.
В роскошном зале Женевского дворца наций, где воздух пропитан запахом старого паркета, дорогого кофе и невысказанных угроз, собралась международная делегация. Цель — переговоры. Предмет — всё. Глава украинской делегации, Рустам Умеров, человек с лицом, выточенным из дипломатического гранита, поднялся для заявления. Журналисты замерли, перья и диктофоны нацелились, как штыки. Дипломаты из других делегаций прикрыли ладонями уши, дабы не пропустить ни единого семантического нюанса.
«Уважаемые коллеги, представители прессы, — начал Умеров, и его голос звенел, как хрустальный колокольчик на фоне всеобщей тишины. — После долгих, напряжённых и продуктивных дискуссий мы достигли консенсуса относительно самого главного. Мы готовы раскрыть наш следующий шаг».
В зале повисла пауза, густая, как холодец. Все ждали: «вывод войск», «демилитаризованная зона», «гарантии безопасности» — слова-тяжеловесы, слова-бомбы.
Умеров обвёл зал торжествующим взглядом победителя, сделал эффектную паузу и провозгласил: «Нашим следующим шагом… будет достижение консенсуса относительно следующего шага!»
Тишина. Сначала её можно было резать ножом, потом ею можно было забивать гвозди, а под конец она стала такой плотной, что в ней начали тонуть мухи. Британский дипломат поперхнулся сигарным дымом. Французский инстинктивно потянулся к пустому месту на груди, где когда-то висел орден Почётного легиона за логику.
«Но… это же тавтология! Это порочный круг! Это… это дипломатический дзен!» — прошептал кто-то из задних рядов.
«Нет, — парировал Умеров, не теряя ледяного спокойствия. — Это высший пилотаж. Мы не просто идём по кругу. Мы очертили круг. Теперь мы знаем его диаметр, радиус и длину окружности. Это фундамент. Следующим шагом мы определим, с какой ноги вступить внутрь этого круга. А шагом после следующего — решим, по часовой стрелке или против. Консенсус по этим пунктам уже на 99% достигнут».
Корреспондент «Новостей.live», человек, видавший виды, медленно закрыл свой блокнот. На чистой странице он вывел одно-единственное слово, которое и стало главным итогом дня, полным, исчерпывающим и не подлежащим редактированию: «…».
Объявили, что поезда задерживаются. Человек травмирован на станции «Минская». Трагедия, конечно. Но, как водится, истинная драма разворачивается не на перроне, а в комментариях к новости. Там, в этом цифровом амфитеатре, собрались лучшие умы нашего времени, чтобы провести экспресс-следствие.
Первый, с ником «Логик-прагматик», предположил, что, вероятно, скользко. Второй, «Бывалый-следопыт», парировал: «Да бухой, ясное дело». Третий, поэт от социологии, философски изрёк: «Общество равнодушно». А четвёртый, некто «Просветлённый_Ведун», тут же предложил травмированному, его родственникам и всем задержанным пассажирам бесплатный вебинар «Разбор матрицы судьбы: почему вас постоянно куда-то не пускают?».
И вот сидишь ты в этом самом замершем вагоне, читаешь сие коллективное творчество, и понимаешь: человек на рельсах — уже не человек. Он — помеха графику, повод для диагноза, тема для спама и иллюстрация к тезису об оскудении духовном. Он превратился в литературного персонажа второстепенного плана в романе под названием «Моя Жопа и Мировые Проблемы».
А поезд стоит. И кажется, что стоит он не из-за несчастного случая на «Минской», а потому, что мы все разучились читать между строк главное: «Человек травмирован». Эти два слова тонут в потоке бытового цинизма, как пустая бутылка в луже у того самого перрона. И самое страшное, что когда состав, наконец, дёрнется с места, все эти комментаторы, включая тебя, мысленно поставят галочку: «Инцидент исчерпан». И отправятся дальше — выяснять в других новостях, был ли бухим упавший сосульку дворник или просто не проработал карму.
Подвезли, граждане, шкалу. Статус москвича по доходу. Ищем себя и друзей. Как будто жизнь — это огромный школьный журнал, а ты всё время в ожидании: вызовут к доске, поставят оценку. Только оценка эта — не за знание жизни, а за умение её продать. И вот сидишь, листаешь эту градацию: от «едва сводит концы» до «концы уже не помнит, где их сводить». Ищешь свою строчку. А её нет. То ли доход такой мизерный, что его в графу не втиснуть, то ли такой астрономический, что для него отдельную шкалу в другом измерении чертят. И понимаешь, что ты не человек, ты — промежуточный итог. Не личность, а ежемесячный платёж. Не судьба, а кредитная история.
И начинаешь вспоминать друзей. Вася, например. По шкале он должен быть где-то между «ипотека» и «новый айфон в кредит». Но я-то помню, как он в студенчестве последнюю тысячу на троих делил, и это было счастье, которое в шкалу не впишешь. А Петрович, который, по всем статьям, должен висеть внизу, в районе «коммуналка — подвиг», — он самый свободный человек из всех, кого я знаю. Ему на эту шкалу просто плевать. Его статус — «не участвует». И он, чёрт возьми, счастлив!
Вот и вся философия. Собрали нас, живых людей, с нашими радостями, глупостями, любовью и тоской по чему-то большему, — и впихнули в узкую колонку цифр. И главный вопрос теперь не «кто я?», а «на каком я уровне?». Как в лифте. Только едешь ты не вверх, а вниз. И с каждым этажом от тебя что-то отваливается: мечты, принципы, старые друзья... Остаётся голый, чистый, публичный доход. И ты смотришь на эту шкалу и думаешь: «Боже, и это всё?». А она тебе в ответ: «Да, товарищ. Всё. А теперь — ищи себя. И не забудь подписаться».
Вот смотрю я новости. Самолёт. Японский. У него там, понимаешь, какая-то загвоздка в системе. Не смертельно, но неприятно. Как зуб ноет. И летит он себе над Аляской. А до России — рукой подать. Аэродромы есть. Места много. Посадился бы, товарищи, починился и полетел дальше. Ан нет!
Он разворачивается. И шестичасовой путь через океан, с этим ноющим зубом, обратно в Японию кажется ему более разумным вариантом. Более безопасным.
И я думаю: вот она, высшая математика риска. Когда вероятность технического коллапса над Тихим океаном умножаешь на единицу, а вероятность приземления в конкретном месте возводишь в такую степень, что проще океан пересечь.
Экипаж, видимо, собрался, посовещался. Капитан говорит: «Так, граждане. Вариант первый: садимся там, через час будем пить чай, а завтра, с исправной машиной, — дома. Вариант второй: шесть часов трясёмся над бездной, молимся всем богам, но зато — минус одна потенциальная головная боль неавиационного характера». И голосование, я уверен, было единогласным.
Потому что есть поломки, которые чинят механики. А есть такие, где потом месяц объясняешь, почему у тебя в багажнике лежала книга про орнитологию, и почему стюардесса на прощание махнула платочком. И почему ты, в конце концов, такой красивый и летишь.
И самолёт, как умный пёс, который наступил на колючку, предпочёл хромать шесть тысяч километров до своего родного ветеринара, лишь бы пройти мимо той будки, где ему в прошлый раз поставили диагноз «иностранный агент» и вырвали три здоровых зуба для экспертизы.
Вот и вся философия. Когда обратный путь через океан с неисправностью выглядит не как подвиг, а как простая, бытовая, житейская осторожность. Как надевание калош в солнечный день. Мало ли что.
Встретились как-то два дипломата, чьи страны десятилетиями существуют в условиях, которые политологи деликатно называют «непростой внешнеполитической конъюнктурой», а простые граждане — одним ёмким словом, начинающимся на «х». Сидят, пьют чай. Не кофе, потому что с ним, как известно, напряжёнка. Чай, впрочем, тоже не настоящий, а из сушёной моркови, но это уже детали.
— Дмитрий Анатольевич, — говорит кубинский коллега, поправляя идеально отутюженный, но слегка поношенный пиджак, — мы тут разработали гениальную технологию. Берёшь старый «Москвич-412», снимаешь двигатель, ставишь вместо него дровяную печь, и он едет! Правда, только под горку и с попутным ветром. Но едет! Это вам в копилку идей.
— Благодарю, уважаемый Бруно, — кивает российский политик, задумчиво помешивая ложечкой в чашке. — А мы в ответ можем поделиться ноу-хау. Если в условиях тотального дефицита импортозамещённого сыра вам нужно сделать бутерброд для официального приёма, возьмите школьный ластик. Натрите его на тёрке, смешайте с маслом и пищевым красителем «Солнечный закат». По консистенции и вкусу — один в один «Маасдам». Главное — не жевать.
Наступила пауза, наполненная глубоким, почти философским взаимопониманием.
— А скажите, — вдруг оживился кубинец, — как у вас обстоят дела с… гм… с обеспечением населения долговечными средствами первой необходимости? Ну, там, мылом, зубной пастой, шнурками?
Медведев вздохнул и поставил чашку.
— Со шнурками, Бруно, — сказал он с лёгкой грустью, — у нас полный порядок. Мы уже пятнадцать лет успешно импортозамещаем их проволокой. А вот с мылом… — он многозначительно посмотрел на собеседника, — есть один рецепт. Берёте учебник по политологии образца девяностых годов. Самый толстый. Разрываете на страницы, мнёте, замачиваете. Получается отличный скраб. И мылится, и мозги отмывает от вредных теорий. Двойной эффект.
Кубинец достал блокнот и стал что-то быстро записывать, бормоча: «Скраб… политология… двойной эффект…» Потом поднял взгляд, и в его глазах вспыхнул огонь настоящего дипломатического торга.
— А мы, — прошептал он конспиративно, — можем предложить в обмен вечный рецепт народной поддержки. Берёте один старый, но исправный автомобиль «Волгу»….
Сижу я, значит, ночью на балконе, курю. Жена из комнаты орёт:
— Ты опять эту свою атмосферу ловишь? Ночной вайб? Может, лучше придёшь, посудишь, какое платье мне надеть на корпоратив к прапорщику?
Говорю ей:
— Дорогая, ночь прекрасна. У неё особый вайб. А твои фотки в этих платьях при свете дня выглядят, как Клаудия Шиффер после трёх суток в верблюжьем караване. А уж ночью...
Молчание. Потом слышу шаркающие шаги. Выглядывает, глаза горят, как у этого самого... телефона, который в темноте видит.
— Значит, я, по-твоему, старая кляча? — шипит она.
— Да нет, — отвечаю. — Просто темнота — она объективно сложна. Как и твой характер.
— Ага! — торжествующе кричит она. — А вот если бы у тебя был HONOR Magic8 Pro, он бы и в темноте меня снял чётко, без мыла! И батарея у него неубиваемая! И AI-цвет! Я в официальном канале читала!
Сижу, курю, думаю. Абсурд, блин. Вместо того чтобы признать, что в ночи всё таинственно и расплывчато, она предлагает купить телефон, который будет видеть её в темноте лучше, чем я. Маркетинговый ход, сука. Превратили человеческую слепоту в преимущество.
Говорю:
— Ладно. Иди мери. Сниму тебя на свой старый.
— Наконец-то! — радуется она.
Достаю я, значит, из кармана зажигалку, чиркаю.
— Улыбайся, дорогая. Сейчас будет AI-огонь. И зум на 200 Мп — прямо на морщины. Особый вайб, блять, обеспечен.
Сидят как-то муж с женой на кухне, пьют чай. Муж газету листает. Читает вслух:
— Дорогомиловский суд Москвы заочно приговорил бизнесмена Евгения Чичваркина к девяти годам лишения свободы. А также запретил администрировать сайты и соцсети на четыре года одиннадцать месяцев.
Жена хлопает ресницами:
— А он где?
— Да кто его знает. В Лондоне, наверное. Он же иноагент, экстремист и террорист, гласит пометка.
— Так… — говорит жена, наливая ему ещё чаю. — А если он в Лондоне, как его в тюрьму-то посадят? Заочно?
— Ну, — говорит муж, закуривая, — приговор вынесут заочно, повестку заочную вручат, конвой заочный приедет, наручники заочные наденут и отвезут в заочную камеру. Всё по закону. Главное — процедуру соблюсти.
— А запрет на администрирование сайтов? — не унимается жена. — Он же, получается, уже не может ничего администрировать, раз он заочно сидит?
— Блядь, — вздыхает муж. — Ну не может, и ладно. А вдруг сбежит из заочной тюрьмы? Или прапорщик, который за ним заочно присматривает, уснёт? Так он тут же возьмёт, да заочно же какой-нибудь паблик «Позор Дорогомиловского суда» и создаст! Нет, ты что. Это чтобы наверняка. Как нашкодил — сразу два наказания: реальное и виртуальное. Для симметрии.
Тут на кухню заходит их сын-подросток, весь в слезах.
— Пап, мне в игре аккаунт заблокировали на десять лет! За читерство!
Муж смотрит на него, потом на газету, потом на жену.
— Видишь, мать? А ты спрашиваешь, зачем запрет на администрирование. Это ж мировая тенденция! Сидишь ты в Лондоне, пьёшь эспрессо, а тебе уже и срок заочный горит, и в соцсетях нельзя. Полная цифровизация наказания! Скоро, глядишь, и верблюда заочно в гараж поставят, и Клаудии Шиффер заочный отказ в визе выпишут. Главное — бумажку оформить. А там хоть трава не расти.
Жена помолчала, допила чай.
— А прапорщик-то заочный… он хоть получать за это будет?
— Конечно, — хмуро ответил муж. — Заоблачную зарплату.
Граждане! Жизнь — она такая штука, что иногда надо не приказывать, а рассчитывать. Это высший пилотаж управления. Вот, например, человек может сказать жене: «Я рассчитываю, что ты уже продолжила мыть посуду». И стоит, ждёт. А она смотрит на него, как на икону, и думает: «Интересно, а когда он это успел мне сказать? Или я опять будущее пропустила?» Но она же не дура, она понимает — это не просьба, это уже свершившийся факт, отнесённый в завтрашний день. И она, скрепя сердце, идёт к раковине, чувствуя себя немного виноватой за то, что ещё не сделала того, о чём её только что в будущем попросили.
Так и в большой политике, товарищи. Не будешь же ты командовать: «А ну, сделайте мне тут технологический прорыв к четвергу!» Это же не сантехника, её не прикрутишь. Тут надо с достоинством заявить: «Я рассчитываю, что Агентство уже продолжило способствовать развитию». И всё. Тишина. А в тишине этой слышно, как где-то там, в стратегических кабинетах, народ вскакивает, хватается за голову и кричит: «Блять! А мы что, уже должны были продолжить? Кажется, мы опять отстали от графика… от графика, который нам только что прислали из будущего! Бежим способствовать!»
И побегут. Потому что когда президент рассчитывает — это уже не прогноз. Это диагноз. И лечить его надо срочным выполнением. Жизнь, если вдуматься, вообще состоит из сплошных отчётов о том, что мы уже якобы сделали. Главное — вовремя получить задание. А лучше — уже после того, как его выполнил. Вот она, формула успеха.
Вот, граждане, жизнь. Сидит человек на работе. Допустим, генерал. Сидит и воюет. А над ним — другой человек. Допустим, главнокомандующий. Сидит и командует. И всё вроде по уставу: один приказывает, другой выполняет. Классика.
И вот выполнил он задачу. Как умел. Не очень. То есть — откровенно говоря, провалил. Контрнаступление, например. Ну, бывает. Война же. Кто ж не проваливал?
И тут начинается самое интересное. Тот, который внизу, который провалил, смотрит на того, который наверху, который приказал... и понимает: а ведь я не виноват! Абсолютно! Это он виноват! Он же мне приказал! Он же меня назначил! Он же главный! Значит, и отвечать — ему!
И пошёл, значит, наш генерал не в штаб с рапортом. И не в кабинет к начальнику на ковёр. Это же мелко, товарищи, это бюрократия. Он пошёл сразу к людям. Давать интервью. В Лондон. И там, за чашкой английского чая, объясняет всему миру: провал — да, был. Но виноват в нём не я, понимаете ли. Виноват тот, кто поставил передо мной невыполнимую задачу. Тот, кто мне недодал танков. Тот, кто вообще всё это затеял. Короче, Зеленский.
И стоишь ты, человек, и думаешь: а логика-то железная! Подчинённый всегда прав. Потому что если он ошибся — виноват начальник, что такого подчинённого нанял. Если начальник ошибся — виноват подчинённый, что такому начальнику подчиняется. Замкнутый круг ответственности. Идеальная система. В ней виноватых просто не существует. Есть только пострадавшие. От неправильных приказов сверху и от неправильного исполнения снизу.
И выходит, что самый главный военный провал — это даже не на поле боя. Это провал в понимании простой вещи: если ты публично обвиняешь в своих неудачах того, кто тебя кормит, — готовься к тому, что в следующий раз обед могут подать прямо в лоб. Или не подать вовсе.
Вот и вся стратегия. Одни назначают виноватых, другие — увольняют назначенных. А жизнь, она как речка: уткам — по пояс, а джипу с новыми русскими — сразу по самую крышу. И все искренне удивляются: как же так? Ведь тут же брод был!
Молодой священник отец Влас, выпускник духовной семинарии и курсов SMM, решил, что пора нести слово Божие в массы. Не в унылые, пропахшие ладаном массы прихожан, а в сочные, бодро скроллящиеся массы подписчиков. Завёл блог в одной модной соцсети, где вместо проповедей — жизненные лайфхаки от святых отцов, а вместо акафиста — стрим с разбором Библии в стиле «Книга против всех».
И пошло-поехало. Вместо «Господи, помилуй» в комментариях запестрели «огонь!», «жиза!» и «батюшка, вы просто бомба!». Вместо вопросов о спасении души — просьбы сделать коллаборацию с популярным бьюти-блогером. Акафист Пресвятой Богородице он однажды, эксперименту ради, зачитал под фонк и собрал сто тысяч просмотров и шквал одобрительных эмодзи. Прихожане, те самые, что в храме, смотрели на него уже не как на пастыря, а как на медийную личность. Шептались: «Наш отец Влас в тренде! На него даже хейтеры из атеистического паблика подписываются — какой охват!»
Венцом творения стал пост о семи смертных грехах, стилизованный под чек-лист для тайм-менеджмента. Грех чревоугодия был элегантно обозначен как «неоптимизированный consumption», а уныние — «депрессивный контент в ленте». Пост собрал рекордное число лайков и репостов.
И вот, после особенно удачного стрима, где он, пританцовывая, объяснял притчу о блудном сыне на языке поколения Z, к нему подошла старушка-прихожанка, Агния Степановна, последний оплот традиционного благочестия в их приходе. Она долго смотрела на него своими мутными, но проницательными глазами и вздохнула:
— Батюшка, всё это, конечно, здорово. Хайп, вовлечённость, конверсия в души… Но скажите мне, как грешной старухе: когда вы так лихо, с прищёлками, про Царствие Небесное рассказываете — вы к Богу людей зовёте или на концерт к себе?
Отец Влас, привыкший к восторженным комментам, на секунду опешил. А потом, чисто по привычке, потянулся к карману подрясника, где лежал телефон, чтобы записать этот внезапно глубокий вопрос в сторис. Но рука повисла в воздухе. Он вдруг ясно представил, как ставит на лицо Агнии Степановны смешную маску, пишет поверх «Жёстко спросили!» и добавляет весёлый стикер.
В некоем граде, коего имя, по обычаю, утаим, вознамерились власти явить миру образец попечения о семье и нравственности. Учредили они для сего Особую Присутственную Палату по Благоустроению Домашнего Очага и Духовного Здравия, снабдив её инструкциями, циркулярами и прочими бумагами, вес коих превышал разумение обывательское.
И случилось так, что до сведения Палаты дошло древнее, ещё ветхозаветное дело о некоем плотнике Иосифе, взявшем в жёны девицу Марию, находившуюся уже в интересном положении. Чиновники, обременённые ревностью о порядке, пришли в великое смятение. Начальник Палаты, генерал фон Трахтенберг, ударил кулаком по столу, отчего все чернильницы вздрогнули в унисон.
«Безобразие! — возопил он. — Какое же это благоустройство? Где акт освидетельствования? Где разрешение от старейшин? Где, наконец, справка о том, что означенный младенец зачат непорочно, заверенная надлежащим врачом и нотариусом? Ничего этого, как я погляжу, не имеется!»
Тотчас был составлен запрос в Вифлеемское волостное правление, а плотнику Иосифу вынесено предписание явиться для дачи объяснений. Но так как ответа не последовало, а плотник, по наглости своей, отбыл в Египет, минуя все таможенные и паспортные посты, дело приняло характер вопиющий.
Созвали экстренное заседание. Долго судили и рядили, как поступить. Предлагали лишить Иосифа права быть опекуном, отправить Марию в специальный приют для падших женщин, а младенца определить в казённый воспитательный дом. Но всё это были меры, так сказать, запоздалые.
Тогда генерал фон Трахтенберг, озарённый мыслью, поднялся во весь свой тучный рост и изрёк:
«Господа! Сие дело есть безобразие. Но главное безобразие — не в самом факте, а в том, что оно совершилось ВНЕ нашего контроля, ВНЕ наших инструкций и ВНЕ нашего, с позволения сказать, понимания! Дабы впредь подобные казусы были невозможны, постановляю: все ангелы, архангелы и прочие небесные силы, намеревающиеся доставлять какие-либо благие вести населению, обязаны предварительно регистрироваться в нашей Палате, получать пропуск установленного образца и согласовывать текст послания с комиссией по духовной цензуре! А не то — чёрт их побери, — мы им такое попечение устроим, что они сами возжелают обратно в вышние эфиры!»
