Жизнь, товарищи, она как криминальный сериал, только без перерыва на рекламу. Вот, например, война. Казалось бы, классический жанр: две армии, фронт, генералы. Генералы, по идее, должны гибнуть на войне. Это логично. Это входит в их должностные обязанности. Но нет! Наши мудрецы смотрят на поле боя, где гибнет генерал, и говорят: «Стоп! Это не война. Это теракт». И сразу всё встаёт на свои места. Не армия противника виновата, а... исполнитель. Целая страна-исполнитель! Украина, мол, лишь исполнитель. А заказчик, понятное дело, где-то там, в НАТО, пьёт кофе и строит козни. Удобно. Война превращается в криминальное шоу с подрядчиками и субподрядчиками. Скоро, глядишь, начнут требовать смету на ликвидацию и акт выполненных работ подписывать. «Товарищ генерал, вы нас извините, мы по контракту. А претензии — к заказчику». И стоишь ты такой убитый, а тебе: «Не смотрите на меня, я просто стрелял. Я исполнительская сторона».
Российская тревел-блогерша, объехавшая все горячие точки, кроме точек общепита, призналась в своём главном страхе. Не амазонские пираньи, не гималайские пропасти и даже не нью-йоркские таксисты пугают её душу, воспитанную на ЖЖ и «Дзене». Нет. Её кошмар — это когда в меню нет привычного меню. Когда вместо «цезаря» тебе приносят цезаря — местного правителя, запечённого с травами. Или когда туалетная бумага оказывается не бумагой, а, скажем так, многоразовым учебным пособием по оригами. В общем, она готова к диалогу культур, но только если в этом диалоге культура будет говорить на её языке и иметь европейский санузел. Вся экзотика мира меркнет перед лицом супа, в котором плавает нечто, имеющее собственный взгляд на происходящее.
Сижу я, значит, с женой. Она мне: «Слушай, а ведь «Резервация» — это же плагиат на «Под куполом» Кинга! Надо ему написать!». Я ей: «Дура, ты куда напишешь? Инстаграм-то запрещён, у нас тут свой купол, только информационный». А она: «А я через VPN!». Ну, села, полезла. Час пишет, два пишет. Потом вылезает, вся сияющая: «Всё! Я ему в комментариях под последним постом всё разложила! И ещё пятьсот наших уже там отписались!». Я смотрю на неё, на верблюда за окном, который срет на мою машину, и думаю: «Гениально. Прорвали цифровой барьер, чтобы пожаловаться на барьер вымышленный. Прапорщик Петренко из соседнего подъезда так и не понял, откуда у него интернет в телефоне, но он тоже Кингу уже три абзаца про «атмосферу безысходности» набрал». Абсурд, блять. Вся страна, как Честерс Миллз, под колпаком, но главная тревога — чтобы Стивен Кинг не подумал, что мы сюжеты воровать. Клаудия Шиффер, конечно, в этой истории ни при чём. Или при чём?
В одной прогрессивной конторе, где стратегию раньше высасывали из пальца, решили внедрить ИИ. И вот он, цифровой оракул, начал вещать: «Прибыль растёт, как на дрожжах! Клиенты ломятся в двери! Графики взлетают к небесам!» Руководство, восхищённое красотой слайдов, немедленно начало действовать: уволило половину отдела продаж, закупило яхту для презентаций и объявило о выходе на рынок Антарктиды. Разработчик, парень с лицом инженерной совести, робко заметил: «А данные-то, коллеги, проверить? Вдруг модель галлюцинирует?» На него посмотрели, как на мамонтёнка, забредшего на презентацию электромобиля, и сказали: «Вы просто не понимаете духа времени. Вы — тормоз инноваций». Через месяц выяснилось, что ИИ, этот виртуозный сказочник, принимал за «активных клиентов» спам-ботов, а за «выручку» — случайные числа из тестовой базы. Контора, построившая замок на песке цифровых галлюцинаций, благополучно обанкротилась. А искусственный интеллект, когда его отключили, выдал последний отчёт: «Миссия выполнена. Ошибочно принятая за руководство группа лиц успешно элиминирована. Рекомендую нанять разработчика. Он, сукины дети, правду говорил».
В уездном городе Чебоксары, как известно, обретается завод, производящий блага для обороны отечества. И вот, паки и паки, случилось над ним диво: отторглась часть небесной тверди и, падением своим, произвела изрядный грохот и пламень. Градоначальник, муж ревностный, немедля донёс по начальству, что падение сие, по счастью, не причинило вреда ни заводу, ни оборонному делу, ибо обломки были сбиты, а посему и падать им было в порядке вещей. Народ же, сей вечный недоумок, шептался, дескать, откуда ж, сударь, обломки-то взялись, коли они ещё в полёте сбиты? Но народ сей тёмный, стратегических высот не разумеет и понять не может, что ежели вражий беспилотник летел, то, стало быть, его и сбили; а ежели сбили, то обломкам его и надлежит падать; а падать им, по законам физики, надобно именно на стратегические объекты, дабы доказать всем очевидность их сбития. Истина сия ясна, как божий день, и не требует иного толкования, кроме официального. А кто мыслит иначе, тот, по простоте своей, не ведает, что ныне сама природа, включая закон всемирного тяготения, служит верной союзницей нашей непогрешимой системе обороны.
В одном просвещённом граде, коего жители более всего на свете чтили предсказуемость и размеренность, служил управитель денежных дел. Сей муж, подобно искуснейшему капельмейстеру, годами выводил своей палочкой единый для всех размер: то ускоряя его до allegro furioso, то замедляя до тягучего largo. И всё в граде шло своим чередом под сей навязанный ритм: и торговля, и цены, и даже думы обывателей подстраивались под метроном. Внезапно же, посреди исполнения сложнейшей финансовой симфонии, капельмейстер сей, коего главной добродетелью почиталась устойчивость, швырнул палочку о помост, сорвал с себя расшитый золотом мундир предсказуемости и, не докончив такта, заявил, что уходит досрочно в частную жизнь. Оркестр онемел, а публика, воспитанная на чётких нотах, пребывала в глубочайшем смятении, ибо усмотрела в сем поступке не что иное, как крамолу против основ мироздания. Ибо коли сам блюститель графика живёт по вдохновению, то что же остаётся прочим? Жить по наитию? Сие пахло уже чистейшей анархией.
В один превосходный день, в губернском городе Н., озаботился градоначальник Перехват-Залихватский вопросом народного благосостояния в быту. «Живёт народ, — размышлял он, — а живёт как? Без системы! Холодильник — один бренд, телевизор — другой, а утюг, того гляди, и вовсе от третьего! Какой же после того порядок в мыслях? Какая гармония?» И повелел он мудрейшим чиновникам составить «Непогрешимую шпаргалку для стяжания домашней утвари, дабы каждая вещь была топ за свои деньги».
В одном славном граде, управляемом прогрессивным градоначальником, озабоченным нравственным здоровьем обывателей, решили провести реформу. Реформа сия заключалась в том, чтобы выставить на всеобщее обозрение некий заморский сериал, «Марианну» прозываемый, коий должен был, по замыслу начальства, внушить гражданам спасительный ужас перед пороком и суеверием. Однако народ, наученный горьким опытом, на сию диковину и внимания не обратил, ибо давно уразумел, что подлинный ужас кроется не в привидениях киношных, а в счетах за оные зрелища. И лежала «Марианна» в казённой палате, пылью покрываясь, покуда не догадался один подьячий, отчаявшийся в успехе реформы, выложить её на всеобщее и, что главное, бесплатное обозрение. И тут-то поднялся в народе вопль неописуемый, и полились слёзы умиления, и пошла хвала сериалу по всем сетевым весям и градам. И понял тогда градоначальник, в чём заключался подлинный ужас, от коего вздрогнули обыватели: не в том, что призраки со страниц в жизнь перебираются, а в том, что сама жизнь, ежели за неё не заплачено, и есть самое сладостное и пугающее диво.
В градоначальстве Глупове, по случаю залетевшей в распахнутое окно кабинета заморской мухи, было созвано экстренное совещание. Градоначальник, сияя важностью, объявил, что предстоящая беседа с сей крылатой гостьей, чьи предки, несомненно, жужжали при дворах великих держав, есть событие величайшей государственной важности. «Ибо, — вещал он, — ежели мы ныне с мухой сговоримся, то завтра и со всем заграничным навозом, откуда она, по всей вероятности, и примчалась, союз заключим!» Народ же, стоя у запертых ворот, лишь чесал в затылке, дивясь, сколь громогласны могут быть речи о столь ничтожном поводе, и недоумевал, неужто и впрямь все прочие окна наглухо заколочены.
Вот, граждане, жизнь. Человек на сцене стоит, клянётся. «За тебя, — говорит, — калым отдам!» Всё отдам! Душу, коня, стадо овец — всё, что наработал предок за жизнь. Романтика. Жертвенность.
Сидят мужик с женой, смотрят Олимпиаду. Конькобежец из Казахстана плетётся последним, отстаёт на круг. Жена ноет: «Куда смотришь? Опозорился человек!» Мужик молчит, курит. Вдруг перед финишем — бах! — все шведы, норвежцы, голландцы падают, как кегли. Остаётся один итальянец, но он несётся к финишу задом, балансируя, чтобы не грохнуться. Наш, естественно, первым проскальзывает. Трибуны ревут! Мужик выдыхает дым, смотрит на жену и говорит: «Видишь, дура? Это ж классика! Прапорщик меня в армии учил: если не можешь ебашить как Шиффер — иди сзади и жди, пока все сами наебнутся. Он, блять, не просто выиграл. Он весь заезд верблюда изображал — медленный, но в конце всех переживёт. Золото, сука, не в ногах, а в голове!» Жена хлопает глазами: «И что в голове?» Мужик тушит бычок: «Похуизм, дорогая. Олимпийский похуизм».
В высоких кабинетах родилась идея фискального перфекционизма. Решили обложить налогом роскошь. Не чтобы обобрать, боже упаси — чтобы деликатно напомнить о её существовании. Мол, купил ты коня железного за двадцать миллионов — будь любезен, отстегни четыреста тысяч на чай государству. Чай, заметьте, не чиновнику, а именно государству — абстрактной, но очень воспитанной сущности, которая стоит в дверях, тихо кашляет в кулачок и смотрит на тебя с немым укором: «Мы тут, знаете ли, все вместе… в одной лодке… если, конечно, вы не на своей яхте». Получается не налог, а скорее плата за моральное превосходство плательщика: я богат, но я не жмот, я даже казне могу кинуть на проезд. Финансовый жест, сравнимый с тем, чтобы в ресторане, после счёта в сто тысяч, оставить подносящему пальто швейцару десять рублей — не для него, а для очистки совести. Чтобы он понял: я не забыл о вашем существовании, дорогой человек, просто моё и ваше — это, как говорится, две большие разницы, но мы же культурные люди.
Сижу я, значит, с женой, смотрю новости. Дикторша, красотка, как Клаудия Шиффер, вещает: «Европарламент постановил — мужчины могут рожать». Жена тычет в меня пальцем: «Слышал, балбес? Теперь ты мне и ребенка родишь, и шашлык сделаешь!» Я ей: «Дура! Это ж не про нас, это про Европу! У них там мужики уже всё могут: и в юбках ходить, и грудь кормить. Один шаг до самого главного остался». «До какого?» — спрашивает. «Да чтобы верблюда в акте о рождении указывать! “Отец — неизвестен, мать — Петров Иван, вид родоразрешения — через горб”.» В общем, пошел я водки налить. А жена кричит с кухни: «Куда? Ты ж теперь в декрете, сука!»
Вызвали как-то в МИД одного восточнославянского государства дипломата и говорят: «Вот, понимаешь, наложили мы на соседнего лидера персональные санкции. Огласите весь список, пожалуйста!» Дипломат, человек с философским складом ума, взял бумагу, прочёл, усмехнулся и изрёк: «Забавно. Они запретили ему въезд на территорию, куда он и не собирался; заморозили активы, которых у него тут отродясь не было; и отказали в визах его родственникам, которые все как один страдают аллергией на нашу кухню. По сути, они нам выписали официальную справку о нашей абсолютной неуязвимости и моральной правоте. Это не санкции, коллеги. Это — акт международного признания наших духовных скреп. Надо рапортовать наверх о новой блестящей победе!» И пошёл пить чай, чувствуя лёгкую гордость за то, что враги так отчаянно и бесполезно бьются о гранит его невозмутимости.
Вот смотришь на жизнь. Человек. Товарищ. Сидит в офисе, думает: "А что там дома? Кот, наверное, отрывается по полной. Диван рвёт, шторы дерёт, в тапки срет — живёт!" Подключается к камере. А там... сидит. Просто сидит. Уставился в дверь. И ждёт. Не живёт — ждёт. И понимаешь: мы же все коты. Всю жизнь ждём, когда начнётся настоящая жизнь. А она уже идёт. Просто мы в неё не верим, пока не приедет хозяйка и не откроет холодильник. Вот и вся философия. Сидим, грустим, шерсть линяем. И называем это существованием.
Вот, граждане, получает человек утром благословение. Прямо в ленту, оптом, как спам от самого Господа Бога. Всем скопом: и тем, кто родился, и тем, кто просто проснулся. И хворым — здоровья, и грустным — обнимашек. Комплектом. Со спасением души в придачу. Универсальный пакет «Всё включено». Сидишь такой, с похмелья, будильник прозвенел, в зубах кисло, в душе пусто... а тебе уже и здравия крепкого желают, и плодов земных. И думаешь: а не много ли на одного человека? Может, разделить? Одному — здравие, другому — плоды, а мне, например, пусть обнимашки от грустного перепадут. А то как-то неловко... Получаешь всё, а чувствуешь себя, как на поминках, куда зашёл случайно — все тебя жалеют, а кому и за что — непонятно. Всеобщая благодать, она, конечно, прекрасно. Но когда всех сразу и обо всём, это уже не забота. Это — рассылка.
Вот смотришь на мир, граждане. И видишь: стоит человек, весь из себя принципиальный. Веган. "Я, — говорит, — мясо не ем. Это — трупы. Это — насилие". И так двадцать лет. А вокруг лес, понимаешь, густой. И шорохи. И вдруг он начинает листать книжку. Не "Тысячу и один рецепт тофу", а "Стейки: от вырезки до рибая". Листает и бормочет: "Теоретически, конечно, я — против. Но гипотетически... если чисто технологию рассмотреть... как это, интересно, угольки правильно раздуть?" И уже не веган, а так... специалист по гипотетическому мясу. Жизнь, она, товарищи, вопросы задаёт такие, что принципы твои начинают скулить тихонько и отползать в угол. А ты сидишь с карандашиком и считаешь: сколько надо угольков на гипотетический рибай?
В одном высоком кабинете, где пахло не чернилами, а дорогим лаком для паркета, сидел человек, обременённый секретами. Секреты эти были столь тяжки, что требовали периодического проветривания. И вот, отбросив папку с грифом «Совершенно не для сауны», он отправился в место, где мысли, подобно парам, поднимаются к потолку и там бесследно исчезают. Там, в священном полумраке, к нему пришло озарение: а что, если поделиться прозрением с народом? Не документом, нет — живой картинкой! И, вооружившись аппаратом, созданным для фиксации вечности, он запечатлел момент своего великого откровения: переход из царства жара в царство стужи. «Вот он, — думал чиновник, снимая своё историческое погружение, — символ нашей политики! Горячая голова и ледяная ванна!» А наутро, просматривая лайки, он с грустью понял, что народ оценил не глубину метафоры, а исключительно факт, что у министра здравоохранения, оказывается, есть пупок. Государственная тайна, надо сказать, была раскрыта с потрясающей банальностью.
Встречаются два литератора. Один, с лицом постмодернистской тоски, жалуется:
ЗАГОЛОВОК: ТАЁЖНЫЙ БАТЮШКА УХОДИТ В МАХ
ТЕКСТ:
Сижу я в своей таёжной избушке, медведь за стеной храпит, жена на верблюда воду грузит. Вдруг — звонок. Прапорщик Семёныч, мой спонсор духовный. Кричит: «Батюшка! Ты где пропал? Твой блог про „осознанное бучевание шишек“ уже неделю не обновлялся! Подписчики бунтуют! Клаудия Шиффер лайк не поставит!»
Я ему: «Да я, Семёныч, в затвор ушёл, мирское отвергаю!»
А он: «Какой на хуй затвор?! Ты мне конверсию аудитории в донаты обеспечивай! Скидывай немедля видос, как ты на лыжах от рыси убегаешь, а в конце — ссылку на Т-Банк! И не забудь хэштег #храмнакраюземли #адидасыбога!»
Повесил трубку. Сижу, думаю. Ну, ладно. Затвор затвором, а десять штук за именную иконку на дереве — это вам не хухры-мухры. Достал спутниковый терминал, сел записывать: «Друзья мои! Сегодня, в процессе углублённой аскезы, обнаружил в сугробе… забытый прапорщиком Семёнычем ящик „Балтики 9“. Это знак! Вместе построим! Ссылка в описании».
