Купила билет на свидание. Жду подтверждения, что и он тоже купил.
В Мексике отменили этап Кубка мира по прыжкам в воду. Организаторы, люди дотошные, выпустили пространное коммюнике, где ссылались на «сложную оперативную обстановку», «вызовы логистики» и «приоритет безопасности спортсменов». Всё это звучало солидно, почти по-дипломатически. Журналисты рыскали в поисках сенсации: то ли переворот, то ли нашествие наркокартелей в чашу бассейна. А правда, как водится, оказалась проще и абсурднее. За неделю до старта в том самом бассейне, что фигурировал во всех проспектах, провели плановый ремонт. Воду, естественно, спустили. А вот наполнить её обратно… Это, видите ли, оказалось задачей следующего квартала. Так мировая спортивная элита и не узнала, как глубоки могут быть не водные, а чисто административные пучины.
Призвали как-то главного экономиста крупного банка к самому председателю правления. Сидит тот, как паук в центре паутины из мониторов, и спрашивает сурово:
— Ну что, как наши показатели? Деньги-то у юрлиц прирастают?
Экономист, потупив взгляд в свой планшет, отрапортовал:
— Прирастают, товарищ председатель! В январе — рост! Целых ноль целых две десятых процента!
Воцарилась тишина. Было слышно, как за окном ворона каркнула, вероятно, тоже от удивления.
— Две десятых? — переспросил председатель, медленно снимая очки. — Это что же, по-твоему, рост? Это, извини за мой французский, даже не рост. Это — статистическая эрекция. Случайный всплеск на графике, помеха, пылинка на линзе финансового микроскопа! На такую величину у меня в пиджаке от прошлого сезона мелочь в кармане звенит!
Экономист, чувствуя, что карьера его тает быстрее, чем эти 0,2%, нашёлся:
— Но ведь рост же! Он есть! Мы можем гордиться и отчитаться!
Председатель тяжко вздохнул, надел очки обратно и выдал гениальное:
— Ладно. Готовь отчёт. Озаглавь так: «Объём средств юридических лиц стабилизировался на рекордно высокой отметке, продемонстрировав уверенный тренд на укрепление с положительной динамикой в условиях глобальной турбулентности». А в сноске мелким-мелким шрифтом припиши: «Прим.: не уронили».
Объявляю ультиматум: если вы немедленно не перестанете меня бить, я начну защищаться! Жизнь, конечно, но... министр.
В нашем городе в двухстах домах на два дня отключили отопление. Власти назвали это «аварией». А мы, жители, поняли: это просто стартовала новая городская программа — «Моржевание для чайников».
В некоем градоначальстве, именуемом для краткости Мидово, служил чиновник особых поручений Багаев. На нём лежала обязанность, когда соседнее градоначальство, Израилово, швыряло в их окна булыжниками, выходить к народу и вещать: «Мы, мол, в ответ швыряем строго в их казармы, а по мирным горницам – ни-ни!». Народ, разумеется, дивился: откуда такая снайперская меткость у булыжников и как отличить казарму от горницы за семь вёрст? Но Багаев, человек в строгом вицмундире, а не в солдатской шинели, лишь поправлял галстук и пояснял: «Цель становится военною, как только в неё угодит наш булыжник. Сие есть высшая дипломатическая аксиома». И все немедленно успокаивались, ибо логика, вывернутая наизнанку, есть самая прочная в мире опора для спокойствия.
Сидят два эксперта в кабинете, пахнущем типографской краской и тоской. На столе — акт обследования: гектары земли, пропитанные мазутом, чёрные лужи, дохлый ёжик. Картина маслом, если масло — отработанное.
— Итак, — говорит старший, щёлкая калькулятором, — биогенный ущерб почвенному покрову... Плюс упущенная выгода от невозможности сельхозиспользования... Минус амортизационная стоимость самого мазута, его же кто-то потерял, тоже жертва, в каком-то смысле.
Младший смотрит в окно, где чахлая берёза клонится к чёрной каше, бывшей когда-то лугом.
— А ёжика? — робко интересуется он.
Старший на секунду отрывается от расчётов.
— Что ёжика?
— Ну, в стоимость включить. Он же там жил. Теперь не живёт.
Старший вздыхает, как человек, объясняющий высшую математику котёнку.
— Коллега, ёжик — это неликвид. Его в отчёт не внести, его в балансе не отразить. Его, понимаешь, даже до десятых миллиона не округлить. А вот стоимость кубометра загрязнённого грунта с учётом НДС и регионального коэффициента — это святое. Это точная наука.
И выводит в итоговой строке: 129 200 000 рублей. И ни копейкой меньше. Природа может быть в дерьме, но отчётность — кристальна.
Конькобежки Коржова и Семёнова заявили, что на Играх в Италии с ними обращались абсолютно одинаково. Ну, как с Коржовой, так и с Семёновой. А вот с Ивановой — уже по-другому.
Мой начальник объявил о «крупном успехе» проекта, который мы провалили. Теперь я понимаю, как работают военные сводки. Главное — громко назвать пиздец «стратегическим достижением».
Сидим с женой, смотрим новости. Дикторша так радостно вещает: «Благодаря росту турпотока в нашем суровом крае, в отдалённом посёлке наконец-то отремонтировали дорогу к кладбищу!»
Я жене говорю:
— Ну вот, видишь? Пока к нам никто не ездил, мы по этой дороге двадцать лет на «Ниве» подвеску меняли. А как туристы потянулись на северное сияние смотреть — сразу асфальт положили. Прогресс!
Жена хмыкает:
— Так, стоп. А чтобы дорогу к нашей поликлинике залатать, что, нужно, чтобы туда китайские блогеры на инвалидных колясках тур организовали? Чтобы на фоне разбитого асфальта селфи делали? «Экстрим-медицина по-русски»?
Задумался. Логика железная. Звоню другу-чиновнику, спрашиваю:
— Слушай, а если я найму гида и буду показывать ванную как «эксклюзивный спа-комплекс с историческим советским кафелем», мне бесплатно унитаз поменяют?
Друг вздыхает в трубку:
— Не поменяют. Но если договоришься, чтобы они там пожили недельку — отремонтируют стояк во всём доме.
Сижу я на кухне, пью чай, а мой девятиклассник Васька орёт из своей комнаты: «Пап, у меня камера не работает! Меня в Zoom не видно!». И вот я понимаю всю сюрреалистичность момента. Раньше я ему говорил: «Не выходи из дома, там грипп ходит». А теперь приходится говорить: «Не высовывайся в окно, там дрон может пролететь». Жена спрашивает: «Родительское собрание когда?». А я ей: «Какое на х*й собрание? Учительница по истории вчера писала в чат, что у них свет отключили после взрыва на подстанции, так что контрольная переносится. Мы теперь не только оценки детей обсуждаем, но и ПВО в районе школы. Жизнь стала настолько еб*нутой, что когда Васька получил двойку, я его не ругал. Сказал: «Главное, что живой. Иди, сынок, чаю налей».
Сижу я, значит, в Симферополе, пью кофе, читаю новости. Вижу: «Экстренное предупреждение! Ожидаются сильные гололедно-изморозевые отложения!». Я, как нормальный мужик, жену зову:
— Маша! Слышь, что творится-то? Гололедно-изморозевые отложения!
Она с кухни:
— Опять ты нажрался? Какие отложения? У тебя отложение уже в мозгу, додик!
— Да нет, — кричу, — в горах! В МЧС объявили!
Вышла она, прочитала. Молчит. Потом говорит:
— Так... Это, выходит, не «или-или», а «и-и»? И гололёд, и изморозь, и всё это вместе отложилось? Нахуй оно надо, это комбинированное предложение? Я одно слово «сосулька» написать не могу, чтоб народ понял? Нет, надо как в учебнике по еб*ной сопромату!
Звонит мне потом друг-прапорщик из Ялты, орёт в трубку:
— Представляешь, сука, туристы спрашивают: «А эта экскурсия входит в путёвку — на гололедно-изморозевые отложения посмотреть? Или доплатить надо?». Я им говорю: «За доплату я вам такие отложения набью, что вы их из жопы до конца отпуска доставать будете!». Разбежались, мрази...
Вот и вся курортная романтика. Приехал греться, а тебе — экстренное предупреждение про отложения. Как в поликлинике.
Сидят два наших дипломата в МИДе, курят. Один другому и говорит:
— Ну что, опять в КНДР посла назначать надо. Руденко заявил — «скоро». Пиши запрос в Пхеньян: «Уважаемые товарищи, планируем направить вам нового посла. Просим согласовать удобные для вас сроки».
Второй, старый волк, хрипло смеётся:
— Ты что, с дуба рухнул? Там же ответят. А ответ у них стандартный, ещё со времён Ким Ир Сена. Пришлют бумагу: «Ваше предложение принято к сведению. О дате и времени вашего прибытия мы вас известим. В ближайшие десять лет».
Первый чешет репу:
— И что, десять лет ждать?
— А ты как думал? Это ж не в Евросоюз ехать, где всё по регламенту. Тут, брат, Восток — дело тонкое. «Скоро» у них — это когда Великий Руководитель утром проснётся, на календарь глянет, звёзды проверит и скажет: «А, да, сегодня можно русских принять. Пусть едут». А пока он не сказал — сиди и не дёргайся. Это вам не «вскоре», это — на дипломатическом наречии «ждун» называется.
Услышала новость, что при новой модели образования все права обучающихся сохранятся. И представила себе типичную студенческую общагу. Вот сидит студент Вася, который уже три дня питается дошираком с майонезом, потому что стипендия — это миф, а родители прислали ему вместо денег молитву об успешной сессии. Его право на «материальное обеспечение» свято. Его право «вносить предложения по улучшению условий» — незыблемо. Он может хоть завтра прийти в деканат и предложить заменить протекающую крышу на прозрачный поликарбонат, «чтобы учиться под звёздами». Его выслушают, вежливо кивнут и запишут в журнал обращений, который потом сдадут в архив под грифом «На рассмотрение до 2030 года». Главное право, которое ему точно оставят — это право самому искать, как выжить. И он им мастерски пользуется. Право на мудрость, блин.
Я, как человек с тревожным расстройством и подпиской на все новостные каналы, вчера пережил полный спектр эмоций. Увидел заголовки: «Удары», «Иран», «Эскалация». Мозг тут же нарисовал картинку: Москва, Покровский бульвар, кордоны из омоновцев в полном боевом облачении, броневики, снайперы на крышах, журналисты в касках прячутся за машинами. Настоящий голливудский блокбастер, третий акт, сейчас всё рванёт.
Решил проверить по картам пробки – вдруг перекрытия. Перекрытий нет. Ну, думаю, хитрые, тихо всё делают. Беру кофе, включаю прямой эфир ТАСС. Жду, когда корреспондент, пригнувшись, прошепчет в камеру что-то вроде: «Ситуация крайне напряжённая, чувствуется запах пороха!».
А этот чувак стоит там, такой спокойный, и говорит своим будничным, слегка сонным голосом: «Усиления мер безопасности… не наблюдается. Спокойная обстановка». И за кадром – просто бульвар. Бабушка с тележкой проходит. Голуби сидят. Мужик на лавочке бутер ест.
И я сижу с этим. Внутри у меня идёт война, геополитический ад, а там – просто четверг. Я готовился к «Миссии невыполнима», а мне показали «Пока все дома». Чувствую себя полным идиотом. Всю драму в моей жизни создаю только я сам. И новостная лента.
Сидят как-то губернатор с чиновником от образования, пьют коньяк. Говорит губернатор:
— Вася, у нас в области три проблемы: мозги утекают, специалистов нет, и бюджет дохлый. Предлагай.
Вася, значит, думает. Потом хлопает себя по лбу:
— Шеф! Я гениальное придумал! Давайте мы будем платить нашим самым талантливым пацанам и девчатам по пять лимончиков!
— Ты чего, обкурился? — губернатор аж поперхнулся. — Бюджет где взять?
— Не, вы не поняли! — Вася сияет. — Мы им эти деньги дадим, но только с одним условием! Чтобы они поехали учиться в Москву или Питер! В самые крутые вузы!
Губернатор смотрит на него, как на дебила:
— То есть мы за свои же деньги… ускорим отток мозгов? Ты в своём уме?
— Абсолютно! — Вася торжествует. — Мы их туда отправим, они там отучатся, наберутся столичного шика, и потом — бац! — вспомнят о малой родине и вернутся к нам высококлассными специалистами! Логично?
Губернатор молча наливает себе ещё коньяку, выпивает, вздыхает:
— Логично. Только одно "но". А кто, бл*дь, вернётся из Москвы обратно в Киров? Только тот, кто на втором курсе на "Запорожце" в столб въедет. Или прапорщик. А прапорщику высшее образование нах*й не сдалось.
Я сижу на пляже, пытаюсь загореть хотя бы одной половинкой тела, пока вторая тонет в мокром купальнике. И тут вижу: по кромке воды идёт человек в белом халате, с каким-то стерильным стаканчиком, сосредоточенно набирает песок. Я сначала подумала — ну всё, новый тренд, песочная маска для лица прямо с доставкой на место. Но нет. Это Роспотребнадзор. Они проверяют песок на соответствие.
Я представила эту лабораторию. Серьёзные тёти в очках раскладывают образцы по пробиркам. «Проба №7, пляж «Высокий берег». Обнаружено превышение по содержанию ракушек-сердечек на 3%. Имеется посторонний предмет — детская лопатка китайского производства. Песок признан условно годным, рекомендовано провести разъяснительную беседу с морем».
И я понимаю, что моя личная жизнь — это тот самый несоответствующий ГОСТу песок. В нём тоже полно посторонних предметов: обломки старых отношений, осколки надежд, ракушки-разочарования. И никто не придёт со стерильным стаканчиком, чтобы взять пробу и выдать заключение: «Девушка, 30+. Обнаружено критическое превышение по самокопанию. Рекомендовано срочное вливание текилы и игнорирование звонков после полуночи». Мечтать не вредно. А вот песок — вредно. Вдруг не соответствует.
Сидят как-то в курилке прапорщик Задов и солдат-срочник Чмырь. По телеку Шойгу вещает: «Атака на Иран — беспрецедентное пренебрежение международным правом!». Чмырь чешет репу:
— Товарищ прапорщик, а что такое международное право?
Задов затягивается, хмурится:
— Это, блядь, такая хуйня, сынок. Когда мы кого-то ебём — это священное право сильного. А когда нас — это беспрецедентное пренебрежение. Понял?
— Так точно! — просиял Чмырь. — То есть, это как у нас в части: я у тебя паёк стащил — я говно, а ты у меня — восстановление справедливости?
Прапорщик одобрительно хлопнул его по шее:
— Умница! Политиком будешь. Иди, принеси мне сахару. Международного.
Мужчина, прочитав в путеводителе про «Дьявольский обрыв», решил, что это просто метафора. «Ну, поэтическое преувеличение! — подумал он. — Наверное, вид там дьявольски красивый». Вид, как выяснилось, и вправду был с того света.
В Брюсселе есть священный ритуал: собраться, сделать вид, что споришь, а потом единогласно проголосовать за то, что решила Германия. Это как корпоративный планёрк, только с флагами. И вот на эту отлаженную кухню, где двадцать семь поваров двадцать лет варили один и тот же компромиссный суп, вваливается Орбан. Не просто так, а со своим половником и заявлением, что в супе не хватает паприки. Все замерли. Немец тихо ахнул, француз выронил круассан. А венгр спокойно ставит на стол бутыль палинки, смотрит на эту красивую хрустальную посуду единства и говорит: «А по-моему, так и надо». И начинает методично, без злобы, просто потому что так правильно, расставлять стаканы по своим местам. А они смотрят на него и понимают главное: они-то играли в демократию, а этот мужик пришёл в ней жить.
