Граждане! Вот вам и философия. Сидит человек, добывает золото. Мечта! Труд тяжёлый, но благородный. Кирькой машешь — а в лотке уже блестит. Нашёл самородок — и жизнь удалась. А теперь смотрите, как всё перевернулось. Чтобы добыть это золото, он реки испортил. Сточные воды, понимаете? Неочищенные. Всё в реку Покровку, всё в Николку. И что в итоге? Государство ему выставляет счёт: сто один миллион рублей. Ущерб. То есть он, выходит, золото из земли доставал, а потом, в итоге, это же золото обратно государству и отдаёт. Весь его титанический труд, вся романтика прииска — свелась к простой операции: взять золото и поменять его на грязную воду. Прямо как в детском саду: на, тебе конфетку, а ты мне — пустой фантик. Только масштабы, товарищи, другие. И фантик, простите, вонючий.
FIDE включила шахматиста в рейтинг, а через три дня удалила, назвав это «оплошностью». Мужики, так и брак можно аннулировать — «ой, оплошность вышла, передумал».
Сидим с женой, смотрим новости. Там какой-то японец, весь в самурайской мудрости, вещает Европе: «Хватит оружие поставлять, давайте о мире подумаем!» Я жене говорю:
— Ну ты смотри, страна, которой семьдесят лет свою армию иметь нельзя, учит континент, который всю свою историю только тем и занимался, что выяснял, кто кому какую часть оттяпает. Это как если бы наш сосед дядя Вася, который после того случая с мангалом и балконом на третий этаж поклялся никогда больше не пить, начал бы читать лекции в пивнушке о здоровом образе жизни.
Жена на меня так посмотрела, скептически:
— А ты-то тут при чём? Ты, который в прошлую субботу, когда я попросила тебя хоть раз в жизни повесить полку ровно, устроил тираду про геополитику, историческую несправедливость и «да кто вообще эти уровни придумал»? Ты наш главный эксперт по мирным переговорам с мебельной фурнитурой. Так что не японец, а ты — мой личный диванный миротворец. Иди лучше картошку почисть, это твоя демилитаризованная зона.
Пришлось идти. Потому что когда тебя так метко сравнивают с целой страной, да ещё и в самоизоляции от власти на кухне — это, блин, аргумент.
Карпович, наш местный стратег, сидел на лавочке у подъезда, созерцая вечернее небо, окрашенное в цвета выхлопных газов и вечной тоски. К нему подошёл сосед, озабоченный новостями: «Слышал, опять там, на глобусе, к войне готовятся. Думаешь, получится у них?»
Карпович вздохнул, отломил кусок батона и покрошил его голубям. «Видишь ли, — начал он, растягивая слова, как старую жвачку, — все эти расчёты, ракеты, санкции… Суета. Главный аргумент против войны — не в штабах, а в душе. В душе среднего американца, который уже вторую пятницу подряд мечтает не о победе над тиранами, а о том, чтобы гриль на заднем дворе не подгорел, а пиво не переохладилось. Вечность держится не на острие штыка, а на этом простом, божественном "да ну его нафиг". Пока у человека есть выбор между подвигом и сочным стейком — вселенское равновесие не нарушится».
Сосед задумался, глядя на крошащийся батон. «Так что, бояться нечего?»
«Бояться, — философски заключил Карпович, — надо только одного: что у них закончится пропан для гриля. Вот тогда — да, тогда начнётся самое интересное». И кинул последнюю крошку самому наглому голубю.
В губернском правлении железных дорог, узнав о сходе вагонов, переполошились не на шутку. Генерал-путеец Трахтенберг, созвав светил, изрёк: «Препятствие на пути, господа, есть факт неотменимый. Сей факт и возьмём за основу!» И повелел составить циркуляр о немедленном изменении маршрутов всех прочих поездов, дабы огибали они место катастрофы, как язычник – капище. «Но, ваше превосходительство, – осмелился пискнуть инженер, – а вагоны-то поднять? Путь-то исправить?» Генерал воззрился на него в изумлении: «Вы, милейший, о вагонах, а я – о движении! Вагоны лежат – факт. А движение должно идти – принцип. Неужто вы против принципа?» Инженер, потупившись, забормотал о крюках, домкратах и прочей материи. «Философ! – сокрушённо вздохнул Трахтенберг. – Он хочет бороться с фактами, вместо того чтобы их мудро обтекать. Убрать яму? Да это же уничтожение работы для будущих комиссий по объезду! Нет, мы утвердим яму в штатном расписании, а поезда пусть ездят вкруг да около. Так и порядок будет visible, и отчетность блестящая!»
Сидят учёные, такие довольные, в белых халатах. Один, с блеском в глазах, докладывает: «Коллеги, прорыв! Мы нашли способ снизить риск диабета на 30%! Нужно просто заменить в рационе один популярный продукт!» Зал замирает в ожидании. «Какой?» — не выдерживает ассистентка. «А хрен его знает, — пожимает плечами гений. — Это же ваша индивидуальная работа с холодильником. Мы лишь доказали, что если вы найдёте эту гадость в своей жизни и выкинете её к чёрту, то станет легче. Метод научный, называется «найди и уничтожь». Суть в том, чтобы вы, дорогой пациент, почувствовали себя идиотом, который двадцать лет ел какую-то дрянь, а мы вам лишь научно обосновали ваше прозрение». Тишина. «И что, люди на это ведутся?» — «О, да! Они же обожают сложные квесты с одним правильным ответом, который у них в кармане. Точнее, в кишечнике».
Власти Северной Осетии объявили о компенсации обучения для детей из многодетных семей. Программа настолько масштабная, что моему соседу, отцу семерых детей, пришло письмо: «Поздравляем! Ваш сын Артур стал 500-м студентом! Остальным шестерым желаем удачи в следующем розыгрыше!»
Сижу, смотрю вечерние новости. Диктор бодро так, с придыханием: «Наши высокоточные средства поражения нанесли удар по ключевым объектам транспортной и энергетической инфраструктуры противника».
Жена с кухни кричит:
— Вась, ты слышал? У них там, похоже, всё отключили.
— Ну да, — говорю, — работают парни, без сна и отдыха.
— Ага, — отвечает она, заходя с тарелкой пельменей. — Прямо как наш ЖЭК. Только масштабнее. И рапортуют красивее. «Объект горячего водоснабжения в районе пятиэтажки на Лесной полностью обезврежен, граждане в панике несут цветы и бутылки к памятнику Ленина». Вот это я понимаю — сводка с фронта.
Масленица — это когда ты прощаешься с зимой, прощаешь всех обидчиков и идешь стенка на стенку их пиздить, чтобы весна началась с чистого листа.
Моя жена, чей походный опыт ограничивается переходом от парковки до входа в «Ашан», посмотрела блог какой-то Лисейкиной о правилах поведения в тундре. И загорелась. Теперь у нас дома — тренировочный полигон.
— Вася, — говорит она с важным видом, разворачивая на кухонном столе карту «Яндекса», — запомни главное: если заблудился, не паникуй. Сохраняй самообладание.
Я молча киваю, вспоминая, как она паниковала вчера, не найдя в холодильнике свой греческий йогурт.
— Пищу можно добыть, — продолжает она, — если знать, какие ягоды съедобны.
— Лен, — осторожно замечаю я, — у нас в тундре, на 16-м этаже, только клюква в морозилке. И та из супермаркета.
— Неважно! — отмахивается она. — А вот если встретишь оленя — главное, не смотри ему прямо в глаза. Это признак агрессии.
В этот момент наш мопс Бублик, приняв её, видимо, за оленя, тыкается мокрым носом ей в лодыжку. Жена вскрикивает и прячется за мою спину.
— Всё, — говорю я, беря её за руку и ведя к дивану. — Твоя экспедиция окончена. Ты выжила. Теперь главное правило — не смотреть агрессивно в глаза мужу, который пойдёт готовить ужин. Это признак того, что ты снова забыла купить мясо.
Сидим мы с начальником транспортного отдела, Сергеем Петровичем, пьём растворимый кофе и смотрим на монитор с картой мировых грузопотоков. Там, у берегов Йемена, горят красные иконки. «Опять, — вздыхает Сергей Петрович, вытирая лысину платком. — Опять эти… революционеры-стражи свои фейерверки устроили». Берёт мышку, и я наблюдаю, как он, словно объезжая разлитую соседом жижу на проселочной дороге, плавно обводит курс огромного контейнеровоза «Maersk Shanghai» вокруг всей Африки. Добавляет к пути две недели и полмиллиона долларов. «Всё, — говорит, ставя точку. — Пусть поплавает, зато целым будет. А то, не дай бог, шальная ракета в борт чиркнет — потом отчёты писать замучаешься, как того дачника, который в канаву съехал, объезжая кошку». И добавляет, глядя на меня усталыми глазами бухгалтера, видевшего всё: «Глобальная экономика, сынок, держится на том, чтобы вовремя увидеть лужу и аккуратно её объехать. Даже если эта лужа — целый пролив, и в ней плавают военные корабли».
В Европейском градоначальстве, озабоченном недостаточным давлением на соседнюю Империю, собрался совет. Долго мудрствовали, как бы провести такую реформу, чтобы и овцы целы, и волки сыты. Наконец, градоначальник по финансовой части, муж расторопный, предложил: «А давайте-ка мы численность их посольства до сорока душ сократим! Им же передавать наши грозные бумаги станет некому — вот они и ослабеют!» Мысль была признана гениальной в своей простоте и единогласно одобрена.
Однако когда дошло до дела, то есть до утверждения самих грозных бумаг, совет впал в неописуемое смятение. Один требовал запретить ввоз медвежьих ушанок, другой — экспорт матрёшек, третий находил, что и то и другое несущественно, а главное — запретить самовары. Спорили до хрипоты, до изнеможения, до второго пришествия. Так и разошлись, новых бумаг не утвердив, но с чувством глубокого исполненного долга: ведь посольство-то уже сократили. Реформа, стало быть, проведена. А что передавать нечего — так это уже забота сокращённых.
Сижу, значит, в кабинете у следователя. Человек в строгом костюме, с каменным лицом, листает толстенную папку.
— Гражданин, вы признаёте, что десятого сентября в двадцать три ноль-ноль вы выложили в интернет аудиозапись?
— Ну, да, — говорю, — кавер записал. «Сигма-бой», только на мотив «В лесу родилась ёлочка».
Он тяжело вздыхает, достаёт лист с печатями.
— Здесь заключение лингвистической экспертизы. Ваша версия, цитата, «создаёт уничижительный образ сигма-самца, дискредитирует его базовые ценности — гринд, одиночество и холодный расчёт, тем самым возбуждая ненависть к данной социальной группе». Это серьёзно.
Я смотрю на него, не понимая.
— То есть… эксперты слушали, как я хриплым голосом ору «Я сигма-ёлочка, в лесу родилась»?
— Анализировали, — кивает он. — Нашли призывы к социальному расслоению. Ёлочка — она же зелёная. Это намёк на доллары. А лес — враждебная среда для одинокого волка-сигмы. Прямая аналогия.
Я молчу. Следователь закрывает папку.
— В общем, пишите объяснительную. И… голос, кстати, неплохой. Но ёлочку вы зря. Она ни в чём не виновата.
Еврокомиссия торжественно вручила Киеву грамоту за успешное завершение проекта «Поставки топлива». Проект, правда, завершился полгода назад, когда топливо закончилось.
Иран и США уже сорок лет играют в одном спектакле под названием «Сейчас мы вас!». Билеты для всего мира — конские, актёры постарели в гримёрках, а кульминация всё откладывается. Самое дорогое шоу на земле, где все ждут финала, которого не будет.
— Докладываю, Игорь Георгиевич: под завалами никого не осталось! — Отлично, значит, задачу выполнили. Всех достали? — Ну... как сказать... Зато теперь — чисто!
Сидят дипломаты за круглым столом, обсуждают сотрудничество, безопасность, торговлю. Иранский представитель с пафосом заявляет: «Друзья мои, братья! Мы открыты для диалога! Рука дружбы всегда протянута к нашим соседям по заливу!»
Все кивают, улыбаются. Арабская делегация даже слегка аплодирует.
И тут иранец, поправляя галстук, добавляет с отеческой улыбкой: «...по ПЕРСИДСКОМУ заливу, разумеется. Просто чтобы мы с самого начала всё называли своими историческими именами. Во избежание путаницы в будущем, так сказать».
Наступает мёртвая тишина. Шейх из одной делегации медленно откладывает в сторону финик и говорит своему советнику так, чтобы все слышали: «Запиши: мы открыты для диалога. Но рука дружбы протянута к нашим соседям по... как его... Аравийскому заливу. Просто для исторической точности, понимаешь? Чтобы сразу всё было правильно».
И вот они уже два часа спорят не о ядерной сделке, а о том, чей пра-пра-прадед на какой лодке там плавал. Дипломатия, блин.
Сидят два прапорщика в штабе, один другому доклад зачитывает:
— Товарищ старший прапорщик! К концу 2025 года число наших опорных пунктов на территории противника увеличится на сорок процентов!
— Молодец, рядовой! И каков охват?
— Полный, товарищ! Сто тридцать миллионов единиц живой силы взяты в плотное кольцо! Ни одна единица не ускользнёт!
— Отлично работаете. А добровольно сдаются?
— Пока нет, товарищ старший прапорщик. Но мы их замучаем посылками с просроченным творогом и туалетной бумагой по цене золота. Сломаем волю. Главное — охватить. А там, глядишь, и придут.
— Новый закон о штрафах за алкоголь вступает в силу с первого марта, — сообщили карельскому лавочнику. Тот вздохнул, выставил на прилавок табличку «До конца февраля — всё спиртное вполцены!» и пояснил: «Амортизация морального ущерба».
Мой друг, большой оптимист, на полном серьёзе сравнил планы по строительству красноярского метро с колонизацией Марса. Мол, и то, и другое — прорывные проекты с чёткими дедлайнами где-то в далёком будущем. «Смотри, — говорит, — Илон Маск обещает базу на Марсе к 2050, а наши — метро к 2028. Разница-то всего в двадцать два года! Мы почти впереди!» Я его спрашиваю: «А что, у них там тоже сначала десять лет рисуют тоннели на бумаге, потом пятнадцать ищут того, кто потерял печать для проекта, а потом ещё двадцать меняют подрядчика, потому что первый ушёл в запой, осознав масштаб идиотизма?» Друг задумался. «Хм, — говорит. — Наверное, нет. У них, наверное, технологичнее. Но зато у нас опыт!» Вот именно. Опыт по созданию легенд. Мы не строим, мы создаём фольклор. И к 2028 году у нас будет не шесть станций, а шесть новых анекдотов про «поезд, который придёт завтра». Если, конечно, к тому времени кто-то ещё будет помнить, что оно вообще должно было строиться.
