Мой бывший всегда всё понимал буквально. Сказала ему как-то: «Нам нужна эмоциональная близость». Он купил студию на первом этаже. Поэтому, когда я услышала про сахалинского прыгуна, который готовился к «зимнему» чемпионату мира на улице в метель, я всё поняла. Это же наш человек! Он просто прочитал «зимний» и честно пошёл прыгать в сугроб. Тренер орёт: «Ты куда, он же в помещении!», а он, синий от холода, шепчет сквозь стучащие зубы: «Не сбивайте… с толку… В календаре… МАРТ!» И ведь норматив пытался выполнить. Герой. Я так же в отношениях — вижу надпись «серьёзные намерения» и сразу начинаю мысленно выбирать обои в прихожей. А потом оказывается, что человек имел в виду намерения серьёзно потусить на выходных. Ну, знаете, аппарат-то для отношений есть. А прыгать — не прыгали.
— Вы эскалируете! — возмутился боксёр, получив в ответ на свой удар апперкот в челюсть. — Я всего лишь деэскалировал вашу эскалацию, — вежливо поправил его оппонент, поправляя перчатку.
В одном департаменте, занимавшемся урегулированием, завёлся мысленный червь, который вздумал спросить: «А коли мир – процесс, то где же его конец?» Чиновники, поражённые такой дерзостью, немедленно заключили червя в склянку, дабы он не смущал умы, и поставили её на полку с надписью: «Вечные ценности». И с тех пор процесс пошёл куда как спокойнее, ибо сроки, как известно, главный враг вечности.
Николас Мадуро, привыкший к залам площадью с футбольное поле, теперь осваивает азы компактного проживания. Его новый кабинет — два на три метра. Вместо лимузина — койка, вместо телохранителей — видеокамеры. Но режимный объект сохранил главную традицию власти: часы приёма. Раньше народ мог прийти к нему когда угодно, теперь он сам выходит к народу — три раза в неделю на час, в общий коридор. Прогресс налицо: график стал чётким, а обратная связь с избирателем — максимально прямой. Правда, избиратели теперь все в одинаковых халатах и без права голоса. Зато без очередей.
Сидим с женой, смотрю новости. Там Фицо говорит, что с Хорватией по нефти договориться можно. Я жене: «Ну, логично. У нас санузел общий, а я с тобой договариваюсь, где тюбик её пасты ставить». Жена молча протянула мне свой крем для рук. «Договорись сначала с этим, а потом про хорватов думай».
Объявил градоначальник Лефортовской слободы, что отныне вверенный ему народ по собственной воле и для укрепления духа на неделю отказывается от передач. И народ, будучи народом просвещённым, единодушно одобрил сию благодетельную реформу.
Вчера жена вынесла на семейный совет резолюцию о запрете применения мной военной силы на кухне без её санкции. Мол, по законному режиму я должен спрашивать разрешения перед любой спецоперацией, будь то жарка котлет или штурм посудомойки.
Я, как истинный демократ, выслушал. Потом проголосовал против. Всей душой.
— Ты что, совсем охренел? — поинтересовалась супруга. — Ты отказываешься от права сказать «нет»?
— Дорогая, — вздохнул я, — я просто оставляю за собой священное право мужа молчаливо соглашаться. А потом, как всегда, делать по-своему. Это наша традиционная семейная внешняя политика.
Она посмотрела на меня с тем выражением лица, с которым сенаторы смотрят на карту мира. Поняла, что резолюцию я отклонил, но войну-то всё равно начинать не буду. Ибо стратегические запасы пива в холодильнике ещё не пополнены.
Мой бывший тоже всегда говорил, что наши отношения строились на уважении. А я-то помню, как он уважительно спал с моей лучшей подругой. Видимо, это такой особый, стратегический вид уважения — сквозь зубы и за спиной.
Учёные выяснили главную причину боли в суставах. Это чтение статей учёных о причинах боли в суставах. Сейчас у меня болит всё, включая кости черепа, от осознания этой порочной, блядь, логики.
Читаю новости. В Саратовской области мужчина получил десять лет строгого режима за покушение на женщину и её детей. Десять лет! Я сначала подумала — ну, монстр, конечно, садист, пусть гниёт.
А потом вчиталась. Покушение. То есть он не убил, не покалечил, даже, судя по всему, не догнал. Просто очень хотел. И за это желание, за этот внутренний порыв, который, слава богу, так и остался порывом, — целый декадник в колонии.
И меня осенило. Боже, да я каждый день совершаю покушения! Покушение на начальника, когда он в десятый раз переделывает ТЗ. Покушение на соседку, которая в шесть утра включает перфоратор. Покушение на весь этот мир, когда с утра не находится чистых колготок. Мои мысли — это сплошное предварительное следствие. По саратовским меркам, мне светит пожизненное. Сидела бы сейчас и вязала варежки для надзирательницы. А не писала бы этот пост, иронизируя над судебной системой. Что, кстати, тоже статья.
Позвонила подруге из аэропорта: «Блин, тут шампанское взорвалось, и рейс в Москву задерживают!» А она мне: «Марин, ты где? У нас тут в новостях…» И связь прервалась. Теперь я у них — главный военный корреспондент.
Сидят два мужика в курской маршрутке. Один, молодой, тычет в телефон, сопит.
— Чего, Вань? — спрашивает второй, седой, с лицом, на котором жизнь все формулы записала.
— Да вот, — говорит Вань, — «Сбертройка» с «Яндексом» новую технологию запустили. Оплата через приложение. Надо блютуз включить, маршрут построить, сервис открыть...
Мужик слушает, молча кивает, глаза прищурены. Вань минут пять ковыряется, потом радостно:
— Всё, готово! Система нашла нашу маршрутку! Теперь... так... для оплаты надо найти в салоне специальную метку и к ней телефоном приложиться!
Мужик хмыкает, достаёт из кармана потёртую транспортную карту.
— А я, внучек, по старинке. — И протягивает карту к тому же самому валидатору, на котором висит наклейка с QR-кодом. — Только у меня метка на всю страну одна, и блютуз не жрёт батарейку. Прогресс, бл*дь. Сделали из терминала — метку. Революция.
Сижу, читаю новости. «Хезболла» отчиталась: четыре успешные атаки по местам скопления израильских сил. Молодцы, блин, тактики! А израильтяне, значит, отчитались: потерь и разрушений нет. Вообще.
Представляю эту картину. Сидит где-нибудь в Ливане командир, курит кальян, звонит пресс-секретарю:
— Ну что, Ахмед, отписались?
— Так точно, шеф! Четыре атаки! Врагу нанесён чувствительный урон!
— А что, собственно, атаковали-то?
— Да так… места скопления. Ну, пустые поля в основном. Одно болото. Но зато — четыре раза! Цифра солидная.
А в это время в Тель-Авиве какой-нибудь полковник ЦАХАЛа докладывает начальству:
— Враг совершил четыре атаки.
— И? Раненые? Ущерб?
— Никак нет. Они, похоже, по пустующим участкам стреляли. Мы даже сначала не поняли, что это атаки. Думали, может, салютуют чему.
— Так отчитайтесь, что потерь нет.
— А как же их четыре атаки?
— А вы отчитайтесь, что успешно отразили четыре атаки. И все при своих. Главное — цифры сойдутся. У них — четыре атаки. У нас — четыре отражённые атаки. Война идёт, а статистика — идеальная. Все молодцы, все выполнили план.
В одном просвещённом государстве, озабоченном внешним видом, разгорелся наверху спор: как усовершенствовать службу бдительности, дабы вражеские железные птицы не пролетали незамеченными? Один предлагал выписать заморские хрусталики на треногах, другой — посадить соглядатаев на каждый пригорок. Но мудрейший из сановников, Тарах Трахтенберг, хлопнув себя по лысине, воскликнул: «К чему расходовать казну, когда у каждого холопа в кармане сидит стеклянное око, коим он и без того снимает всякую пакость? Пусть народ трудится на благо отечества!» И издан был циркуляр: «Обнаружив подозрительную птицу — не зевай, снимай да начальству шли, как купон на скидку в трактир!» И потекли в управы ролики, где среди облаков мелькало нечто стрекозиное. А начальство, разбирая сии труды, лишь вздыхало: «Одни снимают хвост, другие — рыло, а где же, сукины дети, весь аэроплан целиком?» Так и служит держава, опираясь на рвение народное, а спутники её, за ненадобностью, прорастают на орбите лопухом.
Мой бывший тоже был «полезным инструментом в арсенале». Официально — угроза моему душевному спокойствию, исчадие ада в поношенных носках. Я всем подругам жаловалась, рыдала в подушку, клялась, что никогда-никогда. А втайне... втайне я сохранила его методичку по манипуляциям в заметки. Ну а что? Работало же, чёрт возьми! Эффективно и дёшево. Вот и Пентагон, я смотрю, по той же схеме действует: кричит на весь мир, что иранские дроны — зло, терроризм, нельзя так. А сам тихонько в уголочке чертежики изучает: «А можно нам такого же, только с флажком? Очень уж конструкция... удачная». Типичное мужское поведение, если честно. Осудить публично, а потом украдкой скопировать.
И вот стою я на площади, слушаю. Оратор с лицом, словно высеченным из местного антрацита, вещает о великом Дале, о корнях, о языке-пращуре. Голос его, тяжёлый и влажный, как ноябрьская слякоть, выкладывает слова, будто булыжники на мостовую: «Наше наследие! Наша земля! Наш словарь!».
А в голове моей, грешной, крутится иное. Даль-то, Владимир Иванович, в Луганске, тогда ещё просто в уездном городе, родился. И словарь свой «живого великорусского» по всей империи собирал, записывая слова от малороссов и белорусов, от поморов и донцов. Записывал, любя, всё богатство, всю эту цветущую сложность. Не чтобы заменять, а чтобы прибавлять.
И нынешние наследники, отколов кусок земли в новом веке, тычут пальцем в его же, Далевы, страницы, выискивая, чем бы заменить «перехрестя» на «перекрёсток», а «гарбуза» на «тыкву». Словно взяли они не живой словарь, а каменную скрижаль, и бьют ей по живому языку, как молотом, высекая искры единообразия. Ирония, однако, в том, что сам собиратель слов, увидев сие, вероятно, сказал бы что-нибудь этакое, сочное, забытое, из глубин народных. Что-нибудь вроде: «Хернёй, братцы, занимаетесь». И был бы абсолютно прав.
Тарабрин осудил действия США и Израиля против гражданского населения, и... тут его перебил прапорщик из зала: «Товарищ полковник, а можно я им свою методичку по соблюдению суверенитета зачитаю? У меня она, блядь, толще!»
Сидят два прапорщика на авиабазе, кофе хлебают. Один другому говорит:
— Слышь, Петрович, а чего это у нас со склада пять тысяч ракет списали? Война, что ли?
— Да нет, — машет рукой Петрович. — Это Израиль Ирану «точечный сигнал» послал. Ограниченный такой.
— Пять тысяч боеприпасов — это ограниченный?! — прапорщик чуть кофе не выплюнул. — У нас на всю дивизию столько не выделяли! Это ж какая точка должна быть, блять? Размером с Сибирь?
— Ну, понимаешь, — философски так тянет Петрович, — они там, на Ближнем Востоке, тонко чувствуют. Чтобы соседу ясно дать понять, что он — мудак, нужно не одну ракету пустить, а столько, чтоб на пять тысяч хватило. Это чтоб он, гад, не сомневался.
— А, — кивает первый. — То есть, это не война. Это такой… воспитательный момент. Массовый.
— Именно! Один раз хорошо намекнёшь — и потом сто лет живёшь спокойно. Хотя… стой, — Петрович меняется в лице. — А если он в ответ тоже «ограниченно» ответит? На десять тысяч?
— Ну, тогда, — вздыхает первый, допивая кофе, — это уже будет не точечный удар, а тотальная пиздюлина. И нам, блять, опять отчётность переделывать.
В градоначальстве Дубайском, озабоченном зрелищами для пришлых туристов, постановили: дабы не скучали, устроить им войну настоящую, но сокращённую. Истребитель, выпустив ракету, удалился с чувством исполненного долга, а народ, возлежа на песке, долго ещё гадал — попал ли боеприпас в дрон или в очередную реформу. Ибо главное в любом деле — не результат, а эффектность доклада о нём.
В Англии через два дня закончится газ. Ну, наконец-то у англичан появится повод для искренней, неподдельной меланхолии. А то всё дождь да чай — суррогаты.
