Сидят в штабе иракского ополчения два командира, пьют чай. Вбегает адъютант:
— Шефы! Американцы опять по нашим базам ракетами шмякают! Говорят, в ответ!
Первый командир, Мохаммед, сплёвывает финиковую косточку:
— Ну, блядь, опять. Пиши официальное опровержение.
Второй, Абдулла, удивлённо:
— Какое ещё, на хуй, опровержение? Мы же вчера их конвой из трёх хаммеров в пыль превратили! Я сам из гранатомёта...
— Молчи, додик! — перебивает Мохаммед. — Это теперь не военная операция, а пиар. Надо писать: «Штаб иракского ополчения не участвовал». Понял? Чтобы как в ООН — солидно, с пердячей серьёзностью.
Абдулла чешет затылок:
— А если они фото наших «уазиков» у горящих баз выложат?
— Так мы напишем, что это не наши «уазики», а гуманитарный транспорт мирных бедуинов, который случайно взорвался от жары! Главное — стиль выдержать. Война войной, а бумажка с печатью — её мать, етитвоюмать.
— Вероятность войны с Израилем низкая, — заявил турецкий министр обороны. — Мы уже согласовали, в каком именно районе Газы будем аккуратно и вежливо бомбить друг друга, чтобы не мешать мирным жителям.
В суде предложили сажать в клетку особо буйных обвиняемых. Система заработала идеально. Теперь судьи, прокуроры и адвокаты чувствуют себя в полной безопасности от истины.
Мой бывший тоже был директором Института нового общества. Обещал светлое будущее, а в итоге конфликт приобрёл затяжной характер. Теперь я эксперт по его уязвимостям.
Опрос провели. Граждане США горячо поддерживают военную операцию против Ирана. Шестьдесят процентов – за. Тридцать – сомневаются, но тоже в принципе за. Остальные десять – это те, кто вообще против всего, их не спрашивали.
Спрашивают одного из шестидесяти: «Вы поддерживаете удар по ядерным объектам?» – «Абсолютно! Надо дать им понять!» – «А где находится Иран?» – «Ну… Это где-то рядом с Ираком. Или внутри. Вообще, на Ближнем Востоке». – «А столица?» – «Багдад?.. Нет, погодите… Тегеран! Хотя, может, и Багдад. Какая разница? Главное – принцип!»
Вот и весь опрос. Шестьдесят процентов готовы бомбить страну, которую на карте покажут – пальцем ткнут куда угодно. Лишь бы ткнули с пафосом и флагом на заднем плане. А потом удивляются: мы вроде Иран бомбили, а почему-то в Сирии кризис. Да потому, граждане, что вы Иран с Сирией путаете! А сирий – это, между прочим, элемент таблицы Менделеева. Вот и вся геополитика.
Следующий раунд трёхсторонних переговоров может пройти не в Женеве, а в условном Бобруйске. Пока они решают, где им удобнее делить мир, его уже поделили те, кто в Бобруйске.
— Мы Воробьёва никому не отдадим! — заявил директор «Локомотива». — У него контракт до 2027 года!
— И что? — спросил агент.
— А ничего. Просто до 2027-го. Сиди, Димон, жди, пока срок выйдет. А там, глядишь, и ноги отсидишь.
Сижу я на кухне, пью чай, жена моя Людмила что-то яростно режет на разделочной доске. Фон, что называется, повышенный. Я, как опытный наблюдатель за сейсмической активностью в собственной квартире, делаю робкую попытку разведки:
— Люденька, а что случилось-то?
— Пока ничего не случилось! — отчеканивает она, не отрываясь от лука. — Показатели в норме. Уровень крика — ноль децибел. Концентрация сарказма в воздухе — в пределах сезонной. Лёд в отношениях не обнаружен.
— Ну и… хорошо? — неуверенно ковыряю ложкой в сахарнице.
— Пока! — уточняет она, с силой вонзая нож в помидор. — Мониторим ситуацию. Данные обновляются ежесекундно. При любых изменениях в радиусе трёх комнат будете проинформированы персонально. Всем головой.
Я отхлёбываю чай. Главное — пока. Пока всё спокойно. А там, глядишь, и ядерной зимы в отдельно взятой кухне удастся избежать.
Моя подруга Катя, которая замужем за дипломатом, позвонила вчера вся в слезах. Я думала, что это скандал из-за её новой стрижки или из-за того, что она опять купила очередную кашемировую пончу, которая «совершенно необходима» в Вашингтоне. Оказалось, проблема глобальнее. Её муж, весь такой в галстуке и с дипломатическим паспортом, уже третью ночь не спит, составляя письмо. Не ноту протеста, не ультиматум. А вежливый запрос, можно ли, пожалуйста, и им немного нашей нефти. «Представляешь, — рыдала Катя, — я ему говорю: „Дорогой, может, просто извиниться за все эти санкции?“ А он мне: „Нельзя, это против протокола. Надо просить. И чтобы смайлик в конце не забыть, а то опять откажут“». Сижу, думаю: вот она, женская солидарность. Западные политики пытаются нас наказать, как мальчишек в песочнице, а в итоге сами выстраиваются в очередь с красивыми словами, как мужики за дефицитным хорошим коньяком. Ирония в том, что самое сложное в этой геополитике — не добыть нефть, а грамотно попросить, чтобы тебе её продали, не потеряв лицо. И без смайлика, конечно.
Эрдоган объяснил, почему не договорились США и Иран. Это как если бы я, после скандала с женой из-за немытой посуды, с умным видом читал лекцию соседям, разругавшимся до драки из-за музыки.
Встречаются как-то два виртуальных демона, один — из службы поддержки, другой — из отдела монетизации. Беседа у них не клеится. «Я, — говорит первый, — людям души вытягиваю, по сорок штук в смену. Кричат, плачут, проклинают. А ты чем занимаешься?» «А я, — скромно отвечает второй, — галочки в конце пользовательского соглашения ставлю. Незаметные такие». Первый демон задумался, потом вздохнул: «Ну, брат, ты конченый мерзавец. Это ж надо, человека, который три часа искал, как отписаться от рассылки про скидки на гречку, в итоге запереть в вечную подписку «Премиум-плюс» с доступом к каталогу узбекских сериалов 70-х годов!» И оба загрустили: работа у них грязная, неблагодарная. И вот приходит известие: Госдума, цитадель разума, озаботилась их кознями. Готовят закон, запрещающий списывать деньги, если карту удалили. Демоны читают проект и плачут от умиления. «Родные! — шепчет демон монетизации, вытирая цифровую слезу. — Они думают, что мы на карты смотрим! Они свято верят, что если человек отозвал «согласие на обработку», то оно действительно куда-то делось! Какая трогательная, детская вера в букву договора!» И, обнявшись, демоны принялись придумывать новую галочку — «согласие на отзыв предыдущего согласия».
Решила я как-то культурно отдохнуть с собакой, зайти в дог-френдли кафе. Подхожу к двери, а там вместо меню — распечатанный СанПиН на тридцати листах, прибитый гвоздиком. Внутри сидит бариста с лицом, как у следователя, и спрашивает: «Вы с животным? Протокол ознакомления с правилами внутреннего распорядка подписывали? У питомца справка о том, что он не является вещественным доказательством по административному делу?»
Мой пёс Бублик уже сел за столик и смотрит на меня умоляюще. Я начинаю лихорадочно соображать, где в его родословной графа «не нарушал тишину и покой в ночное время». В итоге нам разрешили остаться. Но главным гостем оказался не Бублик, а доцент Поляков, чья цитата из интервью висела в рамке над туалетом. Бублик слопал круассан, а я вышла оттуда с твёрдым знанием, что моя жизнь — это сплошное нарушение, которое просто ещё не оформили по всем статьям.
Собрались градоначальники от всех союзных земель, дабы учредить конкурс красоты, да не простой, а геополитический. И дабы подчеркнуть величие замысла, открыть его повелели не иначе как иноязычными именами: Zivert, Mona, Dinara. Народ же, глазея на сие, лишь чесал затылок, вопрошая: «А где, собственно, сама-то держава? Или она вся в псевдонимах изошлась?»
Сидим с женой на кухне. Я читаю новости вслух: «Белый дом пока не снял санкции с нефтяного сектора...»
Она, не отрываясь от мытья посуды, бросает:
– Ну, понятное дело. Снять их – это ж как с антресолей старый хлам доставать. Все знают, что он там, все помнят, что сами его и засунули, а лезть, разбирать, пыль глотать – ой, не хочется.
Я восхищённо смотрю на неё:
– Дорогая, да ты гений геополитики! Прямо в точку!
Она вытирает руки и смотрит на меня с убийственным спокойствием:
– Да я не про их санкции. Я про твой старый спортивный костюм, который пятый год на верхней полке лежит. Пока не снимешь – никакого нефтяного сектора в этой квартире не будет. Всё, санкции введены.
Сидят два вулкана на Камчатке, Ключевская сопка и Шивелуч. Ключевской бухает, дымит, лаву херачит на все десять километров. А Шивелуч скромно так: пукнет раз в неделю — ровно на семь километров, ни сантиметром выше. Ключевской его спрашивает:
— Ты че, додик, экономишь? У тебя ж там, в жопе-кратере, давления на все пятнадцать!
Шивелуч вздыхает, пепел клубится:
— Да понимаешь, братан, был у меня тут проверяющий из Ростехнадзора, прапорщик. Насупился, бумажку выписал: «Превышение высоты выброса. Норма — семь. Санкция — отключение магмы». Вот я теперь как по уставу. Бабки на штрафы дороже, чем на газ для магмы.
Ключевской помолчал, хлопнул его лавовым потоком по боку:
— Ну ты и лох. А я своего прапорщика ещё в девяностых лавой засыпал. Ничего, документы не горят.
Я, конечно, всегда мечтала о большой семье. Чтобы дома кто-то ждал, встречал, радовался. Теперь у меня дома меня ждут, встречают и радуются двое. Два кавказских друга моей бывшей, которые остались мне в наследство вместе с ипотекой. Их философия проста: «Чужой зашел — рвем глотку. Своя вернулась — тоже рвем глотку, но от счастья». Я открываю дверь, а там — вот эта буря эмоций: визг, топот, и такое чувство, будто на тебя несется не любовь, а полноценный спецназ, который забыл пароль. Я уже научилась заходить домой по-диверсантски: тихо, спиной к стене, швыряя в коридор печенье как дымовую шашку. Мой дом — моя крепость. Где я — осаждённый гарнизон, а мои защитники — это, в основном, и есть главная угроза.
В городе началась паника: «Бьют по Зеленскому!». И народ, забыв о президенте, ринулся спасаться в торговый центр. Вот она, высшая форма бессмертия — когда твоё имя прочнее бетона и означает не личность, а скидку на кроссовки.
Прочитал громкий заголовок: «Раскрыт виновный в расправе над егерем». Открываю — а там пусто. Следственный комитет так и написал: «Об этом “Ленте.ру” рассказали в следственном управлении...» И всё. Жена смотрит на мой возмущённый вид и говорит: «Ну что, детектив? Нашёл, кто в доме последний борщ доел?» Пришлось признать — их методика работает. Они тоже ничего не нашли.
Жена объявила вечером режим «воздушной тревоги» из-за моего пердежа под одеялом. Так что наш традиционный супружеский матч в ближайшие сутки не состоится. Источник, близкий к постели, подтвердил.
Сижу, смотрю новости. Диктор так серьёзно говорит: «Наши славные войска ПВО успешно отразили атаку на компрессорную станцию «Турецкий поток». Десять дронов сбито!». Гордость распирает. А потом думаю: стоп. А если, например, атакуют «Северный поток»? Там наши ребята из ПВО, наверное, в ступоре. Сидят, смотрят в мониторы, чешут затылки. «Петрович, а «Северный» — это чей? Наш? Или уже... не совсем наш? Стрелять? Или чаю попить?». А если вдруг дрон на «Голубой поток» полетит? Вообще караул. Дежурный офицер звонит начальству: «Товарищ генерал! Цель идёт на «Голубой поток»! Разрешите открыть огонь?». А ему в ответ: «Ты что, дурак?! Это ж газопровод!». «Так я и говорю — газопровод!». «Нет, ты сказал «голубой»! Это совсем другое! Не стрелять! Пусть идёт!». Вот так и живём. Главное — не перепутать, где враг, а где просто название неудачное.
