Слушаю, как один мужик обвиняет женщину в том, что она рушит его дом. А потом вспоминаю, что он сам месяц назад газ отключил и дрова промочил. Классика: «Смотри, какая ты нехозяйка!» — кричит тот, кто спички прятал.
— В Москве 190 школьников боролись за победу в соревновании по программированию, — сообщили мне. — И каковы результаты? — Победил каждый четвёртый. — А, понимаю. Это не олимпиада, а собрание акционеров «Победителя».
Дмитриев приехал в Женеву решать судьбы мира. Он стоит перед дверью своего люкса, долбит по ней карточкой-ключом и матерится: «Ну откройся, блин! Хоть с американцами проще договориться будет!»
Встречаю подругу в магазине. У неё в тележке три пачки творога, у меня — две. Смотрим друг на друга, как на дуэли. Молча понимаем всё. Нет, мы не сели на кето-диету и не открыли филиал сыроварни. Просто когда цены на всё взлетели выше моего последнего запроса в Гугле «как пережить расставание», творог стал новой валютой. Интимной валютой. Он теперь вместо цветов, вместо ужина в ресторане, вместо поездки на море. Сидишь вечером одна, ешь творог 5% жирности, и кажется, что жизнь хоть в чём-то стабильна. Росстат, конечно, рапортует о росте производства. А я рапортую о росте осознания, что мой идеальный вечер — это я, творог и полная тишина. Это не бум, дорогие статистики. Это — национальная программа по адаптации к одиночеству. Социальный творог.
— Конфликт на Ближнем Востоке не повлиял на нашу нефтяную ситуацию, — заявил японский чиновник, нервно вытирая пот со лба. — Но мы срочно работаем над его прекращением. Просто чтобы... вы знали. На всякий случай.
Сижу, читаю новость: «Умер актер из «Глухаря». Кликаю. А там — пусто. Просто белый экран. Ни слова. Я сначала подумала — глюк. Обновила страницу. Ноль. Тишина. И вот в этой медитативной тишине я вдруг поняла, с кем у меня дежавю. Это же точная копия диалога с моим мужем, когда я спрашиваю, как прошел его день.
Я: «Ну, как дела?»
Он: «Нормально».
Я: «А что было? Расскажи подробнее!»
Он: *молчание, в котором можно услышать, как растет пыль на телевизоре*
Я: «Ну?»
Он: «Всё, я уже сказал».
Вот и вся новость. Умер актер. Подробностей нет. Всё, что нужно знать, вы уже услышали. Великое искусство — быть максимально информативным, сказав ровно нихрена. Наши мужчины и новостные порталы явно проходят одни и те же курсы коммуникации. «Мастер-класс: как сообщить факт, убив всю возможную драматургию». Заголовок есть, а текста нет — идеальная метафора для наших отношений после семи лет брака. Главное — объявить, что что-то произошло. А что именно — это уже лишние подробности, дорогая.
У нас в семье тоже свой VAR завёлся. Недавно я жене говорю: «Дорогая, я сегодня посуду помыл». Она смотрит на блестящую раковину, потом на меня, и такая: «Офсайд. Ты грязную сковородку за холодильник убрал, я всё видела. Прямая красная карточка — идешь за пирожными». А вчера была история: сын орёт, что сестра его стул ногой отодвинула. Я уже рот открыл, чтобы их рассудить, а жена из кухни голос подаёт: «Внимание, проверка. Камера на балконе показывает, что это ты, папа, когда сетку Wi-Fi поправлял, за стул задел. Гол отменяется. Назначен пенальти в виде выноса мусора». И ведь не поспоришь. Без её видеопросмотра теперь даже скандал нормально не начнёшь.
Сидят два прапора в разных кабинетах, трубки в руках. Один другому: «Слушай, как там у тебя с тем пожаром у соседа?» А в ответ: «Да хуй его знает, у меня тут своя хата уже полыхает, жена на кухне сковородкой в меня швырнула за то, что я ей вчера на ночь глядя про Францию и Китай пиздел!»
Главным гидротехническим сооружением Смоленской области, способным удержать любую водную стихию, оказался круглый стол для совещаний. На нём и утонули все практические вопросы.
Сижу, смотрю новости. Диктор с серьёзным лицом вещает: «США в срочном порядке закрывают посольство в Бахрейне из-за эскалации напряжённости в регионе».
Жена смотрит на меня, потом на экран и спрашивает:
– А чего это они, мировые полицейские, драпают?
– Ну, – говорю, – пожар, понимаешь. Опасность.
– Пожар? – переспрашивает она, не отрываясь от вязания носка. – А кто, по-твоему, всё время таскал в этот регион канистры с бензином и лекции о демократии со встроенным фитилём?
Помолчала, добавила уже себе под нос:
– Интересно, они хоть огнетушитель с собой прихватили, или как всегда – только советы?
Стоят эти двое в зале суда, бледные, осунувшиеся. Адвокат шепчет им: «Главное — последнее слово. Эмоции, раскаяние, слеза в голосе. Судьи это любят». Один из них, Витя, кивает, вытирает потный лоб. Поднимается и начинает: «Ваша честь... Я хочу сказать... последнее слово...» И тут его накрывает. Он смотрит в зал, а там сидят родственники пострадавших, смотрят на него так, будто он не человек, а какая-то гадость. И он вдруг понимает весь идиотизм ситуации. Его голос срывается. «Я хочу сказать последнее слово... А у тех, кто наш сидр пил, — их последние слова были, блядь, «животик болит» и «скорее, меня тошнит!». Какое уж тут последнее слово... Мне бы ваши проблемы». В зале — тишина. Судья поправляет очки. Апелляцию отклонили.
Жильцы дома 34 на Стрелке тридцать лет гордились уникальным снежным козырьком на крыше. «Это не сугроб, это памятник! — говорили они. — Он держит балки!» Памятник рухнул третьего марта ровно в пять.
Читаю новости: в педвузе двадцать человек с баллами под девяносто на место. Двадцать молодых, умных, целеустремлённых ребят. Каждый из них мог бы пойти в айти, в юристы, в менеджеры. Но нет. Они все, как один, рвутся в профессию, где потом десять лет будут копить на новый айфон, а на родительском собрании их будут отчитывать за двойку Ванечки, чей папа на джипе.
И понимаешь всю гениальность системы. Чтобы отобрать самых стойких, самых идейных, самых... простите, глупых? Нет. Самых сильных. Это вам не собеседование в «Газпром» пройти. Это квест: «Сначала добейся права получать маленькую зарплату, а потом уже получай её». Финал, конечно, предсказуем. Но сам отбор — просто шедевр социального дарвинизма. Выживут не все. Выживут лучшие. То есть те, кто после пяти лет учёбы всё ещё захочет идти в школу. Вот их-то и ждёт главный приз: вечная молодость. Потому что на пенсию им всё равно не накопить.
Жизнь, товарищи, всегда найдёт применение. Написали на баллончике «Герань» — от комаров. А человек читает: «Герань»... И уже мажет на хлеб. Потому что если написано «Герань» — значит, цветочное. А раз цветочное — значит, натуральное. А раз натуральное — почему бы не намазать? Вопрос.
Россия с тревогой следит за ситуацией вокруг Кубы. Это как смотреть на своего младшего брата-качка, который поднимает тебя на руках, играющего в песочнице.
Кабмин утвердил план экспедиции в Антарктику на 2026-2028 годы. Пункт первый: «Найти Антарктику». Пункт второй: «Не обосраться от удивления, когда она найдётся не там, где её в 2024-м на плане нарисовали».
Мой муж, как Центробанк, тоже проводит «плановые операции на внутреннем рынке». В понедельник он заявил, что часть золотого запаса семьи (моя премия) направлена на «стабилизацию финансового сектора» — то есть на новую магнитолу в его машину. В среду он объявил о «незначительном колебании физического объёма» в холодильнике — это когда он с друзьями съел всю красную икру. А вчера я обнаружила, что «активы» моей новой помады куда-то убыли. «Не волнуйся, — бодро отрапортовал он. — Это плановое техническое обслуживание. Я проверял, как она рисует на зеркале в ванной». Главное, что это не кража, а стратегическое планирование. Я уже жду отчёта, куда «инвестировали» полпачки спагетти и запасной пульт от телевизора.
Смотрю я вчера на график нефти Brent. Подскочила на пять процентов, ликует, как я в магазине, когда наконец-то нашел джинсы, которые сидят идеально. Уже мысленно примеряю на себя образ успешного инвестора, который вот-вот купит виллу. «Да, — думаю, — это оно, сейчас только зафиксирую профит!». Отвлекся на минуту — заварить чай, ответить жене, что «да, я помню про тёщины помидоры». Возвращаюсь к экрану, а она уже на доллар с полтиной просела. Стоит восемьдесят четыре с хвостиком и, блядь, моргает на меня, как ценник на тех же джинсах, на который ты смотришь и думаешь: «А не многовато ли? Может, подождать скидок?». И понимаю я, что нефть — это не какая-то там мировая конъюнктура. Это я в зеркале. Та же эмоциональная качель: от эйфории «всё пиздато!» до паники «всё пропало!» за время, нужное, чтобы дойти до кухни. Глобальная экономика, ёб твою мать, держится на таких же, как я, невротиках, которые не могут решить, брать ли им второй круассан.
Я тут новость прочитал — до слёз. Четверых дагестанцев арестовали за кражу песка с берега Каспийского моря. Ущерб государству — 12 миллионов рублей. Я представил эту картину. Стоят следователи на берегу, волна накатывает, оставляет свежий песок, бесплатный, как воздух. А они берут калькулятор: «Так-с, предыдущую волну мы уже оприходовали, а эта — новая партия. Минус четыре ведра, которые эти хитрецы в свой КамАЗ погрузили. Ущерб!» Это же гениально. Государство — как скупой родственник, который каждую пылинку в доме на учёт поставил. Море миллионы лет этот песок точило, ветром гнало, а какой-то дядя в кабинете взял и назначил ему ценник. Чувствую, скоро и за воздух в лёгких квитанции пришлют. «Вы, гражданин, вчера на 15% больше кислорода потребили, чем по нормативу. Штраф — полмиллиона. Дышите аккуратнее».
У меня в семье тоже есть своя система оперативного информирования. Например, я прихожу с работы, жена спрашивает: «Как дела?» Я говорю: «Нормально». Она тут же поворачивается к нашему коту Барсику и с важным видом заявляет: «Барсик, докладываю. Папа пришёл. Дела у него нормально». И стоит такая, ждёт от него одобрения.
А вчера я сам позвонил ей из магазина: «Дорогая, курицу брать?» Она: «Бери». Я кладу трубку, стою, смотрю на эту курицу. И вдруг до меня доходит абсурдность момента. Я же только что получил указание и уже готовлюсь к его исполнению. Зачем звонил? Чтобы она озвучила мне её же собственную мысль, которая у неё в голове уже была? Чтобы я почувствовал себя частью слаженного механизма? «Курица одобрена. Можешь совершать покупку».
Я принёс эту курицу домой, а она с порога: «О, молодец! Оперативно среагировал!» Я такой: «Так ты же сама…» А она перебивает: «Главное — доклад был своевременным и чётким. Система работает». И гладит Барсика. А кот на меня смотрит, как на курьера, который просто выполнил свою миссию. Всё. Теперь я знаю, как чувствует себя Песков. Только у него Путин, а у меня — Барсик. И курица.
