Вчера мы с подругой Ленкой обсуждали её нового парня. Ситуация классическая: он не звонит три дня, потом пишет «Привет, как дела?», будто ничего и не было.
Я спрашиваю: «Ну и что ты ему ответила?»
Лена, делая многозначительное лицо, как у замминистра на брифинге, говорит: «Я дала уклончивый комментарий в духе «Всё в рамках текущей оперативной обстановки».
— То есть?
— То есть я написала: «Нормально». А сама сижу и анализирую, как Пентагон. Он, блять, спрашивает «как дела», а я уже мысленно привлекаю к гипотетической операции по его поиску и уничтожению всех союзников по чатику. Статья 5 нашего женского договора уже готова к задействованию. Но вслух-то я просто «Нормально». Дипломатия, детка.
Мой парень так же «решает» проблемы. Я говорю: «У нас в отношениях бардак, надо всё обсудить». А он: «Давай добавим драмы!» — и предлагает расстаться на неделю. Это как обезвредить бомбу, подорвав её. Всё, проблемы нет. И отношений тоже.
— Давайте обсудим мир! — предлагает Запад.
— Ага, щас! — отвечает наш стратег. — Чтобы вы за это время танки подкатили? Мы ещё в детском саду такую хитрость проходили: «Давай помиримся», а сам — куличик из песка в карман набрал! Нет уж, давайте сразу драться, честно.
Объясняю мужу, почему я перестала мыть посуду. «Я продолжу защищать чистоту раковины, – заявляю я с постпредовской серьезностью, – только после того, как прекратятся твои варварские атаки грязными тарелками на мирную кухонную территорию». Он, не отрываясь от телефона, парирует: «А я прекращу атаки, как только ты прекратишь свою агрессивную оборону и разблокируешь доступ к крану». Мы сидим и смотрим друг на друга, как два постпреда в Совбезе ООН, понимая, что кто-то должен первым сложить оружие. Но это же поражение! Так и живем: он ест с фольги, а я пью кофе из единственной чистой кружки, которую прячу в стиральной машине. Порочный круг, блин. И тишина.
Мой муж — стратег. Вчера вечером был такой диалог:
— Завтра утром надо машину отвезти на сервис, — говорит.
— А как я на работу? — спрашиваю.
— Я тебя отвезу! — уверенно заявляет. — Проснись пораньше, в семь выезжаем.
Я, дура, обрадовалась. Утром встала, собралась, он за рулём. Едем. Подъезжаем к сервису, и он такой, деловито:
— Так, ты сейчас пересядешь за руль и поедешь в офис. А я на такси домой.
Я стою в пижаме под мужицкой курткой, смотрю на него и понимаю. Его гениальный план «отвезти меня» заключался в том, чтобы я сама отвезла себя на его же машине, пока он будет спать. А он просто вышел на пять минут, чтобы указать место парковки. Бюрократия его мозга не помешала решению транспортной проблемы. Он просто переложил её на меня, а сам, как президент на форуме, сделал грозное замечание в воздух и пошёл пить кофе.
В Краснодаре, значит, решили бороться с посторонними в зоне вылета. Борьба, ясное дело, решительная. Подходит мужик с одним рюкзачком, а ему: «Стой! Ты куда?» — «Да в Москву, рейс жду». — «А багаж где?» — «Да вот он, ручная кладь». Служба безопасности хором: «Не-не-не, браток! Без багажа не пускаем!» Мужик охуел: «Как это не пускаете? Я пассажир!» — «А хрен его знает, кто ты! — отвечают. — У тебя багажной квитанции нет! Ты, значит, посторонний! Можешь быть террористом, который налегке!» Мужик думает: «Логика, блядь, железная». Пошёл, купил в дьюти-фри три бутылки коньяка, чтобы чемодан сдать. Зарегистрировал чемодан. Прошёл. Стоит, смотрит, как его чемодан по ленте уплывает в грузовое чрево самолёта. А сам летит налегке. Система работает.
Читаю новость: «Лидерами по вводу нежилых зданий стали Центральный, Приволжский и Южный округа». Сижу, осмысляю. Жена спрашивает:
— О чём задумался?
— Да вот, — говорю, — представляю, как глава Центрального округа звонит Приволжскому: «Вась, слышь, мы тут за квартал тридцать восемь торговых центров и двадцать четыре склада ввели! Вы как?» А тот ему: «Да мы, браток, отстаём, всего двадцать девять бизнес-парков… Но Южный, сука, опять всех сделал! У них аквапарк с ледовой ареной!»
Жена смотрит на меня с тем выражением лица, с каким смотрят на упавшую со стола тарелку.
— А лидером по вводу нежилых взглядов, — говорит, — стал наш диван. Иди мусор выносить. Весь округ.
Захожу я, значит, в этот новый музей Северного хора. Ну, думаю, сейчас услышу, как бабки с дедами заливаются, как гармошка плачет, как жопа в пляс идет! Ан нет. Тишина, блядь, как в танковом училище после отбоя. Вокруг стеклянные шкафы, а в них — куклы в сарафанах стоят. Неподвижные. Глаза стеклянные. Я к смотрительнице, здоровенной такой тётке с лицом прапорщика:
— Женщина, а где же сам-то хор? Где душа?
Она на меня так посмотрела, будто я додик последний, и вещает голосом, как утюгом по стеклу:
— Душа, гражданин, в полной сохранности. В инвентарной книге под номерами: костюм — душа номер один, балалайка — душа номер два. А эти куклы — это чтобы дети понимали масштаб явления.
— А петь кто будет? — не унимаюсь я.
— А зачем петь? — отвечает она. — Главное — концепция. Вот видите эскиз декорации «Северное сияние»? Это и есть кульминация. Представляете?
Я представил. Представил этих кукол за стеклом, которые стоят и молчат про северную долю. И понял. Это не музей хора. Это, сука, морг. Пришли, посмотрели на законсервированную душу, вздохнули — и свободны.
В некоем городе Глупове, по соседству с кварталом, где проживали заезжие американские негоцианты и миссионеры, возвышалось величественное здание их Посольства. И вот, когда ветры с востока занесли запах пороха, мудрые мужи из сего учреждения издали циркуляр, коим предписывалось всем сынам и дщерям американским немедля, без оглядки, покинуть пределы города, ибо опасность, дескать, велика и неминуча. Прочли граждане бумагу, пришли в смятение и толпой повалили к вратам Посольства с вопросом: «А вы-то сами, отцы-благодетели, когда выступаете?». Из окошка высунулась благообразная физиономия секретаря, и он с кротостью изрёк: «Наш долг, чада, — стоять на страже, доколе хоть один из вас пребывает в заблуждении о своей безопасности. Мы же — институция, нам закон не писан, ибо мы его и пишем. А вам — марш, марш, не мешкать! Истинная патриотическая скорбь — это когда ты в безопасности, а они — нет». И захлопнул окошко. Граждане так и разошлись, недоумевая, однако чувствуя, что логика в речах начальственных есть, но лежит она где-то очень глубоко, пожалуй, в самом нутре земном, куда простому уму не добраться.
Сидим мы с соседом Васей на лавочке, делим последнюю сигарету. Он мне и говорит, хмурый такой: «Жизнь, блин, дорожает. На всём экономлю. Свет по ночам выключаю, как в подводной лодке. Чайник кипячу ровно на одну чашку, чтобы зря ватты не жечь». Я киваю, понимающе молчу. А тут по радио как раз вещают: «В России выработка электроэнергии выросла на четыре целых четыре десятых процента! Составила сто девятнадцать миллиардов киловатт-часов!» Вася затяжку делает, выпускает дым и так, с философским видом, изрекает: «Ну, слава богу. А то я уж думал, куда это всё моё сбережённое электричество девается. Оказывается, не пропадает. В общий котёл идёт. Чувствую, личный вклад внёс туда киловатт на пятьдесят. Растём, суки!»
Слушаю депутата, который сравнил оперную диву со сбежавшей коброй, и понимаю, что наши политики — это те самые факиры, которые сначала дудят в свою дудку, а потом удивляются, почему все змеи разбежались.
Израильские ВВС нанесли точечные удары по сорока двум секретным объектам иранской разведки. А потом, как положено, отправили в бухгалтерию авансовый отчёт с фотографиями «до» и «после».
Суд вынес приговор строителям-мошенникам. Им дали условные сроки. А дольщикам, для полного погружения в атмосферу преступления, — реальные долги и ипотеку.
На Рижском рынке мужик, глядя на ценник, спрашивает: «А если я просто подарю ей распечатку этого ценника? Это ведь тоже знак внимания — я показал, сколько мог бы потратить». Продавец хмуро отвечает: «Это не знак внимания, а предъявление обвинения».
Сижу, значит, с Димой Биланом в бане. Он говорит: «Представляешь, че, моя Never Let You Go опять в тренде! Вся Европа под неё дрочит!» Я ему: «Талант, наверное, прорвался?» Он хмыкает: «Какой, нахуй, талант! Это тикток-алгоритм, додик, смикшал мой вой с записью, как прапорщик в сортире пердит. Вот и весь секрет европейского признания».
Вот, понимаешь, жизнь. Шестнадцать лет человек сидит в самом тёплом кресле, под самым надёжным зонтиком. А зонтик этот — заокеанский, прочный, с орлом. И дождь не мочит, и ветер не продувает. Сидит, попивает кофеёк, кивает: «Да-да, союзники, партнёры, общие ценности». И все довольны. А потом — раз! — кресло по выслуге лет меняют, встаёт, отряхивает брюки. И, уже стоя в дверях, оборачивается к тем, кто остался сидеть под тем же зонтиком, и говорит, этак по-матерински: «Дети мои, а не пора ли вам, в общем-то, свой зонтик заиметь? Самостоятельными стать?» И уходит. А они сидят под дырявым уже навесом и думают: «Спасибо, Ангела. А где ж его взять-то, твой самостоятельный? И главное — почему только сейчас, когда ты уже в сухое место перебралась?» Так всегда: тот, кто всю дорогу вёз телегу в упряжке, слезая, даёт самый ценный совет: «А теперь, ребята, тащите сами. Пора».
Смотрю новость, что умер актёр, игравший грозного бандита в моём любимом сериале 90-х. В 81 год. И понимаю, что его экранный персонаж, которому палец в рот не клади, в реальной жизни, наверное, тоже ворчал на погоду и искал очки, чтобы прочитать инструкцию к таблеткам. Вот она, победа быта над криминальной романтикой.
Спецборт МЧС с нашими туристами из Египта приземлился в Жуковском. Чтобы сразу, без раскачки, отправить их на испытания — на прочность нервной системы.
Звонок в дверь. Открываю — стоит участковый, такой суровый.
— Здравствуйте. Вы не явились по повестке в военкомат.
Я, конечно, впадаю в ступор:
— Какой повестке? Мне ничего не приходило.
— Ага, — говорит он, — не приходило. А мы вам её вчера в восемь вечера вручить пытались. Вас не было дома.
— Так я на работе был! — оправдываюсь. — Вы бы днём...
— Днём мы не ходим, — отрезает участковый. — График. Но вот сейчас-то вы дома. Значит, можем зафиксировать, что вы уклоняетесь от получения повестки. И за неявку по ней же — ограничения наложим.
Я молчу, пытаясь распутать эту мысленную петлю. Получается, чтобы вручить бумажку, меня найти не могут. А чтобы наказать за то, что я её не получил, — вот он я, пожалуйста, на месте. Система, блин, работает только в одну сторону — в сторону хуя. Как шлагбаум на выезде.
Сижу я на кухне, пью чай, а жена с балкона как крикнет:
— Саня! Сосед сверху опять свой цветок уронил! Весь наш шезлонг в земле!
Я вздыхаю, поднимаюсь к нему. Стучу. Открывает мужик в халате и тапках.
— Василий Петрович, — говорю, — вы нам опять герань на балкон сбросили.
— Ой, — говорит, — извините, Саш, нечаянно. Горшочек скользкий.
— Так может, — предлагаю, — вы его, горшок-то, на верёвочку привяжете, что ли? А то мы уже после каждого вашего падения переговоры проводим. Как в ООН, блин. Сначала — инцидент, потом — заседание Совета Безопасности на лестничной клетке.
Он чешет затылок:
— А смысл? Всё равно уже упало. Давайте лучше я вам новую герань куплю. Красненькую.
Я смотрю на него и понимаю: вот она, высшая школа дипломатии. Сначала — ракета (то есть горшок) на голову, а потом — телефонный разговор с предложением о поставках нового вооружения. Всё по протоколу.
