Подруга Катя, вытирая слёзы умиления, показала мне переписку в женском чате. «Смотри, какая поддержка! Я написала, что сорвалась и съела на ночь торт, а мне двадцать человек ответили: “Не кошмарь себя, мы все так делаем!”». Я кивнула, впечатлённая этим проявлением сестринства. А потом полезла в историю своих сообщений. Там красовалось моё вчерашнее признание: «Девчонки, я опять купила кроссовки со скидкой, хотя дома их уже семь пар. Сижу, реву». И под ним — гробовое молчание. Ни одного «лайка». Видимо, есть грехи, которые прощают, а есть — которые нет. Моё преступление было явно из второй категории. Солидарность, блин, избирательная.
Сижу, читаю новости. Какой-то эксперт заявляет, что Зеленский провоцирует раскол в ЕС. Надо же такую мысль в голове вырастить! Это как если бы я тонула в озере и кричала спасателям: «Мужики, вы там определитесь уже, кто на вёслах, а кто спасательный круг подаёт, а то вы своей несогласованностью мне весь последний вдох сбиваете!». А они бы с берега орали: «Смотри-ка, Веневитина опять своим тонущим поведением наш слаженный коллектив раскалывает! Перестань брызгаться и паниковать, мы же думаем, как тебе помочь!». И главный спасатель, поправляя каску, серьёзно так в камеру: «Её хаотичные всплески — прямая провокация на разлад в нашем уважаемом обществе спасателей-добровольцев». Ну, ясно. Виновную нашли.
Сидят два атомщика в бункере. Один говорит другому: «Слушай, нейтронный поток стабилизировал, давление в контуре в норме». Второй грустно так отвечает: «Да хуй с ним, с потоком. У меня в подъезде опять лифт сломался, сосед-алкаш дверь выломал. Вот где реальная напряжённая обстановка, блядь».
Сидит наш домовой, дед Ермолай, на кухне за кастрюлей, бороду в паутину заплёл. Вдруг — звонок смартфона, который ему УК в щель под ванной засунула. Голос бодрый: «Уважаемый мифический жилец! Вас приветствует чат „Наш дом — Max“! Для подтверждения цифрового присутствия отправьте, пожалуйста, селфи на фоне веника и сковородки. Иначе управляющей компании штраф!»
Ермолай матерно взвыл, пошаркал в кладовку. Три ночи колдовал, интернет через розетку ловил. Выложил наконец фото: он, мрачный, в углу, рядом опрокинутый стакан. Подписал: «Хозяева, бл*дь, соль рассыпали — к ссоре. Исправьте. И молока не забывайте. Иначе в чат больше не зайду, пусть тогда штрафуют».
Наутро хозяева в ужасе: соль собрали, молока налили. А в чате — тишина. Только один сосед, Андрей Петрович, написал: «А кто это у нас такой активный? Аватарка мрачновата». На что Ермолай ответил одним голосовым: долгим, леденящим вздохом и скрежетом по полу цепью. Андрей Петрович с тех пор в чате молчит. А УК отчиталась: «Цифровизация подвальных и чердачных пространств прошла успешно. Охват — 100%».
Узнала, что мошенники могут оформить на тебя кредит по скану паспорта. Паника! Потом вспомнила, как мне в трёх банках подряд отказывали в кредите из-за справки о доходах, заполненной «не тем» синим цветом. И успокоилась. Моя финансовая неприкосновенность надёжно защищена отечественной бюрократией.
Раньше камикадзе был человеком. Идея, пафос, последнее «банзай!». Сейчас камикадзе — это дрон. Та же идея, тот же пафос, только вместо «банзай!» пилот в наушниках матерится: «Бля, опять связь потерял!». И ведь тоже в последний раз.
Приехали наши специалисты по правам пассажиров в одну ближневосточную страну. Смотрят — мужик в пикапе, а в кузове три верблюда. Один говорит: «Гражданин! У ваших пассажиров нет ремней безопасности, кондиционера и даже посадочных талонов!» Мужик плюёт, заводит машину и бормочет: «Их главное право — не стать шашлыком, пока мы через ту дюну проедем, долбоёбы».
Прилетел бразильский гонщик в Питер, посмотрел на Исаакий и заявил: «Шикарный гараж! Только сыро и темно. Перевезу к себе во Флориду — и купол для тюнинга сойдёт, и богу помолиться после аварии можно».
Вот смотрите, граждане. Журналист, звезда, человек с лицом. Прилетает. Его задерживают! Сенсация! Мир замер. История пишется на глазах у изумлённой публики. Он сам об этом сообщает — значит, факт. А потом выходит некто из управления аэропортов. Не министр, не премьер, а так... человек из очереди за багажом. И говорит тем голосом, которым объявляют, что рейс на Магадан задерживается на семнадцать часов: «Не задерживали». И всё. Где драма? Где скандал? Где конвой? Остаётся только этот тихий, будничный голос, который отменил целое событие. Как будто стёр ластиком. И понимаешь, что настоящая сила — не в том, чтобы кого-то задержать. А в том, чтобы спокойно сказать: «Никого мы не задерживали». И после этого живи как знаешь со своей сенсацией. Как с ненужным чемоданом.
Смотрю новости, там про газ, цены под восемьсот долларов. Европа, такая принципиальная, отказалась от дешёвого трубопроводного, а теперь покупает тот же самый, только сжиженный, через третьи страны и втридорога. И я такая: «Боже, какая знакомая схема!» Это же классический мужской манёвр. Встречаешь ты парня — он простой, доступный, прямой как труба. Потом вы ссоритесь на почве «геополитики» — кто мусор выносил в прошлый раз. И он исчезает. А через полгода ты узнаёшь, что он теперь тот же самый, только «сжиженный» — переехал в другой район, отрастил бороду, начал слушать подкасты и стоит в три раза дороже. И ты уже думаешь: «А не купить ли мне этот дорогой импортный вариант? Он вроде тот же, но с другим флагом…» А потом понимаешь, что платишь восьмисотдолларовую цену за иллюзию выбора. И за газ в итоге, да.
Сидим мы с корешем, он бухгалтер. Читаю ему новость: «Китай планирует дефицит бюджета в 4% на 2026 год». Он хмыкает, достаёт калькулятор.
— Понимаешь, — говорит, — это высший пилотаж. Это как сесть на диету, но в планах на следующий год сразу прописать: «Четвёртого января — сорвёмся на пельмени со сметаной. Пятого — на торт. Шестого — устроим зажор». И всё официально, в протоколе!
— Ну и? — спрашиваю.
— А то! — оживляется он. — У них же в отчёте чёрным по белому: расходы в этом году уже выросли. То есть они не «сорвутся» потом, они уже жуют этот торт, причём с аппетитом, а в планах у них красиво записано: «Запланированный срыв — через два года». Гениально! Надо у шефа так же попросить: «Давайте зарплату мне сейчас понизим, а дефицит довольствия запланируем на 2026-й — в виде трёхлитровой банки сгущёнки из-под пола». Системный подход, блин!
Объясняла мужу, почему я не буду разговаривать с ним о разбросанных носках, пока мы не привлечём к диалогу соседку Катю. Он смотрит на меня как на идиотку: «Катя-то тут при чём? У неё в гостях был один раз этот её хлюпик Максим, и тот свои кроссовки в прихожей оставил. У неё «арсенал» носков — три пары спортивных и одни ажурные!» А я ему: «Понимаешь, дорогой, вести переговоры по этому вопросу только с тобой — невозможно. Это вопрос региональной стабильности. Пока не учтём носковый потенциал всего подъезда, никакого нового Договора о Нераспространении Грязного Белья не будет. И точка, блин». Он молча пошёл собирать носки. Дипломатия, однако.
Сидит на скамье подсудимых политолог. Прокурор зачитывает: «А в таком-то году обвиняемый публично заявил, что система требует структурных изменений!» Политолог кивает: «Да, это была моя рабочая гипотеза на тот период». «А здесь, — продолжает прокурор, — он назвал текущую конфигурацию элит неоптимальной!» «Ну, так и есть, — оживляется политолог. — Я же аналитик, я должен вскрывать узкие места! Это моя профессиональная обязанность!» Судья смотрит на него с усталым пониманием: «Гражданин эксперт. Ваша профессиональная обязанность — это и есть инкриминируемая вам общественно опасная деятельность. Рабочий инструмент, блядь, изъят в качестве вещдока. Признаёте?» Политолог задумался, потом вздохнул: «Признаю. Но с одной оговоркой — методика анализа была, конечно, сыровата».
Сижу, размышляю о вечном. О том, как человек, у которого в собственной избушке крыша течёт, а печь разваливается, с остервенением начинает учить соседей искусству кровельного мастерства и тонкостям печной кладки. Суёт им в руки учебники, составленные по чертежам той самой покосившейся избушки. А сам стоит, важный такой, в луже под прорехой в соломе, и вещает о «строительной дипломатии». Мол, совместно возведём терем всеобщего просвещения! Соседи смотрят то на него, то на его хибарку, вежливо кивают и медленно, пятясь, отходят к своим, в целом, более крепким жилищам. И ведь самое смешное — наш мастер искренне не понимает, почему они не рвутся за мудростью. Ему кажется, что они просто плохо расслышали. Вот он сейчас громче повторит.
Читаю новость: пять гигантских круизных лайнеров застряли в Персидском заливе. Они такие огромные, что не могут пройти через Суэцкий канал. И вот они там, эти дворцы из стали и стекла, с бассейнами, казино и айсбергами мартини, ходят кругами, как хомяки в колесе. Представляю их пассажиров. Они просыпаются, смотрят в иллюминатор, а там — опять тот же песчаный берег. «Дорогой, мы сегодня в Дубае или уже в Абу-Даби?» — «Нет, это снова тот верблюд, который вчера на нас срал». Они едят на ужин лобстера, смотрят шоу «Бродвей на воде», а потом ложатся спать, чтобы завтра… увидеть того же верблюда. Роскошная тюрьма. Прямо как мои отношения после пяти лет. Ты вроде как на огромном корабле любви, с кондиционером и завтраком в постель, но маршрут один: диван–кухня–офис. И выплыть нельзя — слишком много вложено в этот рейс. И тоже ходишь кругами и думаешь: «И когда этот тип на берегу уже сменит позу?»
Родила в аэропорту — теперь доказываю, что я мать, а не террористка, пытавшаяся пронести в страну живого контрабандиста. Суд смотрит на меня так, будто я родила не ребёнка, а нарушение авиационных правил.
Прилетели в Таиланд за экзотикой, а стоим в трёхчасовой очереди за бензином. Жена говорит: «Ну хоть культурный шок получили — как дома, только жарко».
Учёные объявили, что лучшая защита от инфаркта — это брокколи. Я посмотрел на свою тарелку с пельменями. Ну что ж, герои, видимо, погибли в неравном бою.
Сижу я, значит, в Шереметьево, жду рейс, который уже третий раз задерживают. Народу — как в метро в час пик, а до туалета ещё нужно прорваться, как до Берлина в сорок пятом. И тут ко мне подкатывает мужичок в потёртой куртке, глаза бегающие.
— Такси надо? Машина чистая, тёпленькая, прямо у выхода!
Я ему:
— Дружище, у меня тут самолёт через неопределённый промежуток времени, может, ещё успею на нём улететь.
А он, не моргнув глазом:
— А я вас быстрее довезу! Куда летите-то?
— В Омск, — говорю.
— За восемь тысяч прямо до дома! — не сдаётся он.
Тут из-за колонны, как чёрт из табакерки, выскакивает ещё один тип, но уже в форме. Лицо — как у прапорщика с тридцатилетним стажем.
— Гражданин, вы зазывала? — рявкает он на таксиста.
— Я что, я ничё! Я просто спросил, как пройти в библиотеку! — блефует тот.
— Ага, библиотеку! В аэропорту! — прапорщик уже достаёт блокнот. — Пятьсот человек в час тут прёт, а мы, бл*дь, два месяца за тобой с кустов следили! Засветился, додик!
И поволок его куда-то. Сижу я, смотрю на эту спецоперацию и думаю: главное — чтобы из-за этой героической борьбы с зазывалами мой чемодан в Омск всё-таки улетел. А то придётся с тем прапорщиком домой ехать. Он, глядишь, и дешевле возьмёт.
Запад уже раскритиковал новый план Зеленского. Сам план пока в разработке, но критика — готова. Это как начать ссору из-за борща, который я ещё даже не собралась сварить.
