Сижу я, значит, в Шереметьево, жду рейс, который уже третий раз задерживают. Народу — как в метро в час пик, а до туалета ещё нужно прорваться, как до Берлина в сорок пятом. И тут ко мне подкатывает мужичок в потёртой куртке, глаза бегающие.
— Такси надо? Машина чистая, тёпленькая, прямо у выхода!
Я ему:
— Дружище, у меня тут самолёт через неопределённый промежуток времени, может, ещё успею на нём улететь.
А он, не моргнув глазом:
— А я вас быстрее довезу! Куда летите-то?
— В Омск, — говорю.
— За восемь тысяч прямо до дома! — не сдаётся он.
Тут из-за колонны, как чёрт из табакерки, выскакивает ещё один тип, но уже в форме. Лицо — как у прапорщика с тридцатилетним стажем.
— Гражданин, вы зазывала? — рявкает он на таксиста.
— Я что, я ничё! Я просто спросил, как пройти в библиотеку! — блефует тот.
— Ага, библиотеку! В аэропорту! — прапорщик уже достаёт блокнот. — Пятьсот человек в час тут прёт, а мы, бл*дь, два месяца за тобой с кустов следили! Засветился, додик!
И поволок его куда-то. Сижу я, смотрю на эту спецоперацию и думаю: главное — чтобы из-за этой героической борьбы с зазывалами мой чемодан в Омск всё-таки улетел. А то придётся с тем прапорщиком домой ехать. Он, глядишь, и дешевле возьмёт.
Запад уже раскритиковал новый план Зеленского. Сам план пока в разработке, но критика — готова. Это как начать ссору из-за борща, который я ещё даже не собралась сварить.
В Белоруссии не будут вводить возрастные ограничения в соцсетях. Зачем? Чтобы подростки, пробиваясь через все наши фильтры и блокировки, наконец почувствовали вкус настоящего взрослого интернет-сёрфинга — с ощущением подвига и победным криком: «Я прошёл!»
В Челябинской области теперь за неправильную парковку электросамоката можно получить штраф, как за несанкционированную торговлю. Представляю, как это будет. Подходит инспектор к паре, которая присела на лавочку, поцеловалась и бросила самокат у клумбы.
— Протокол составляем, — говорит он, доставая планшет. — Нарушение статьи 7.15: «Создание романтически-транспортного хаоса без разрешения». Штраф две тысячи.
Девушка хлопает глазами:
— Да мы просто на минуточку! Он мне как раз объяснял про свои серьёзные намерения!
Инспектор сурово смотрит на самокат, валяющийся на тротуаре, как на выброшенную после вечеринки гирлянду.
— Намерения, сударыня, вижу только одни — бросить средство индивидуальной мобильности под колёса маломобильным гражданам. Это вам не сердечко в инстаграме нарисовать. Это — юрлицо. Им, — он тычет пальцем в воздух, — за ваш порыв сто тысяч выкатят. Романтика, блин, бюджетная. Распишитесь.
Звоню в управляющую компанию, трубку берет мужик с явно уставшим голосом. Говорю: «Уважаемый, у нас тут ситуация стратегического масштаба. На грани гуманитарной катастрофы. Половина подъезда уже неделю не может осуществить базовую гигиеническую процедуру из-за отсутствия критически важного ресурса».
Он вздыхает и отвечает, будто зачитывает по бумажке: «Понимаем вашу озабоченность. Ваша заявка зарегистрирована. Вопрос находится на контроле. Специалисты изучают все аспекты проблемы в рамках существующих регламентов и договорённостей».
Я: «Вы мне новости Первого канала что ли цитируете? У меня унитаз не смывается!»
Он, уже своим голосом: «А, блядь, так сразу и говори. Соседи сверху опять китайский септик ставили, наверное. Закину паяльник, вечерком гляну». И бросает трубку. Вот и вся мировая политика.
Мои подруги говорят: «Юля, ты слишком много анализируешь мужчин. Надо проще». А я вот читаю новости и понимаю — нет, ребята, мы все так делаем. Вот, например, пропал мужчина в сибирской тайге. Тайга — это где медведи, сопки и бесконечность, понимаете? Просто космос из деревьев. И что делает человечество? Запускает туда дрон. Маленький жужжащий аппаратик с камерой. Это как искать иголку в стоге сена, вооружившись лупой из «Детского мира». Дрон летит, пищит, снимает в HD-качестве верхушки кедров, а где-то там, внизу, вероятный объект поисков, возможно, уже делит палатку с бурым хозяином тайги и обсуждает с ним тлен бытия. И стоит этот дрон, наверное, как три моих похода к психологу. И я сижу и думаю: да, знакомая тактика. Отправить в непролазную чащу отношений одинокий, дорогой сигнал «пи-пи-пи» в надежде, что он что-то обнаружит. А в ответ — лишь глухая, прекрасная, равнодушная тишина. И эхо.
В градоначальстве на Сенной площади собрались сановники для обсуждения сроков окончания драки между тремя соседями — купцом Самсоном, целовальником Израилом и персиянином Ираном. Генерал-прогнозист, разложив карты Таро поверх военных карт, вещал: «По всем раскладам, коли не случится чуда, драка сия продлится от двух недель до ста лет». Сенатор, глядя в закопчённое стеклышко, добавил: «А по моему хрустальному оракулу — либо завтра, либо никогда». Народ же, слушая сии мудрые речи из-за дверей, лишь чесал затылки и дивился: «Ишь, баре-то наши, как на чужом пиру похмелье сроки измеряют. А у нас, к примеру, реформа с осени до скончания века тянется, так про ту хоть бы слово...» Но двери в палату были крепки, и слова сии до сановников не дошли.
Истинная стабильность наступает тогда, когда всё уже остановилось. Мы достигли дзена — нефть не течёт, отчёты идеальны. Абсолютный контроль над ожиданием.
— Вы используете мирных жителей как живой щит! — обвиняет российский постпред.
— Это ваши войска обстреливают наши города! — парирует украинская сторона.
— Ну, щит он на то и щит, чтобы в него попадали, — невозмутимо заключает постпред. — А куда ещё, по-вашему, нам стрелять?
В Пентагоне состоялось экстренное совещание. Адмирал, указывая указкой на карту, бушевал:
— Ормузский пролив! Горлышко мировой экономики! Там могут обидеть любой танкер! Наш долг — сопровождать, защищать, демонстрировать флаг!
Генерал сухопутных войск мрачно заметил:
— А если они обидятся?
— Кто? — не понял адмирал.
— Ну, те, кто может обидеть танкер. Мы же их демонстрацией флага спровоцируем. Это недипломатично.
Воцарилось тягостное молчание. Прервал его худощавый человек в очках, советник по стратегическим коммуникациям:
— Коллеги, вы мыслите категориями прошлого века. Сегодня ключевой инструмент — нарратив. Мы не «отказываемся сопровождать». Мы «предоставляем пространство для региональных партнёров по выстраиванию архитектуры безопасности». Это звучит.
— А танкеры? — спросил адмирал.
— Танкеры, — просветил его советник, — это частные коммерческие суда. Их сопровождение — вопрос рыночной конъюнктуры и страховых премий. Мы же не социалистическая держава, чтобы всем помогать. Мы создаём для них мотивацию.
Адмирал посмотрел на свои авианосцы на карте и вздохнул:
— Понял. Значит, Супермен сегодня не летает. У него мотивация кончилась.
Жена говорит: «Хватит ныть, что начальник тебя не ценит! Вон, в Дагестане ректора заказали, а ты боишься зайти к шефу и попросить надбавку». Я подумал: «Странно. Она права, конечно. Но почему-то её аргументы всегда заводят меня в такие дебри, где я чувствую себя не мужем, а тупым племянником ректора на заказной расправе».
Представьте картину: во дворе огромный, накачанный парень по кличке Штаты методично лупит соседа Ирана за то, что тот кинул камень в его младшего брата Израиля. Шум, грохот, пыль столбом. А за своими аккуратными заборами, высунув носы, стоят три уважаемых европейских господина — Германия, Франция и Британия.
Они очень озабоченно перешёптываются. «Ох, какой конфликт! — говорит один, поправляя галстук. — Надо срочно выработать единую позицию!» «Совершенно верно, — кивает второй, — мы в тесном контакте со всеми партнёрами!» А третий, самый благоразумный, уже достал блокнот и пишет заявление для прессы: «Мы призываем к сдержанности. Наши страны в ударах не участвовали».
И вот Штаты, отдышавшись, оборачивается к ним, вытирая кулак: «Что, ребята, помогли бы?» А они хором, как по нотам: «Боже упаси! Мы тут просто… наблюдаем за развитием ситуации. С глубокой озабоченностью». Мудрое заключение: настоящая дружба проверяется не когда ты помогаешь нести диван, а когда стоишь и громко комментируешь, как правильно его нести, стараясь не запачкать тапки.
Трамп в своём подкасте раскрыл новый гениальный план по сдерживанию Ирана. Он настолько секретный, что о нём не знают даже в Пентагоне. Потому что Пентагон, блин, ещё работает на Байдена.
Панжинский, комментируя победу лыжницы-паралимпийки, заявил о её невероятной силе духа. Я смотрю на её финиш — там чисто техника, подготовка и адская работа. Сила духа — это когда после интервью с таким комментатором не заревешь.
В славном городе Глупове, озабоченном, как водится, благом народным, случилась новая реформа. Учредили, значит, Меры Высочайшей Педагогической Коллегии точнейший норматив на домашнее задание в субботние и воскресные дни. Час, ни минутой более! Градоначальник, лично вникая в суть, постановил: «Дабы чадо не изнемогало под бременем наук, но и праздности развратной не предавалось, надлежит мерить время сие казёнными песочными часами, кои каждому домовладыке будут выданы под расписку». И пошли отцы семейств, как цеховые мастера, отмерять сию фабричную норму отпрыскам. А ежели дитятко, по глупости своей, задание в 59 минут управит, то оную минуту праздной пребывать не должно — предписано было её употребить на осмысление пройденного или благодарственную молитву о мудрости начальства. Ибо дисциплина, суть, выше геометрии.
Сижу я, значит, в этом вашем Сочи будущего. Всё летает, всё ездит само. Красота. Подъезжает ко мне этот робомобиль-такси. Сажусь. Говорю: «На набережную, дружок». А он мне басом, как прапорщик на плацу: «Маршрут согласован. Пристегните жопу». Едем. Вдруг с тротуара бабка с клюкой выскакивает — классика. Робот давит в пол, визг тормозов, бабка уже мысленно завещание пишет... И замираем в сантиметре. Тишина. Бабка отдышалась, стучит клюкой по капоту: «Чё, додик, ослеп?!» А робот-такси спокойно так, голосом моего деда: «Иди нахуй, старуха. Я тебя ещё с прошлого вторника помню — ты тогда того курьера с самокатом под колёса кинула. Сука беспилотная». И поехал дальше. Я сижу, понимаю — истинный искусственный интеллект это не когда он законы робототехники знает, а когда он местный фольклор усваивает.
И вот он стоит на балконе своей тель-авивской квартиры, бывший жрец эфира, а ныне — простой искатель истины в мятых шортах. Смотрит на закат, тонущий в Средиземном море, и чувствует, как от него отпадает шелуха былой славы, суета прайм-тайма, вся эта мишура формата. «Я больше не тот, — думает он, снимая на телефон котелок с шакшугой. — Я обрёл простоту. Я теперь вижу суть». И с таким проникновенным взглядом, с такой духовной дрожью в голосе начинает вещать о магии помидора и хрусте лука, что становится ясно: он не отказался от роли. Он просто сменил декорации. Раньше он играл короля вечернего эфира, а теперь с не меньшим пафосом играет пророка от кулинарии, святого от сковороды. И его шакшука, обильно сдобренная философией, вышла такой пафосной, что даже яйца в ней, кажется, утонули не в томатном соусе, а в нарциссизме.
Сидят два прапорщика в каптёрке, водку трёхзвёздочную тянут. Один и спрашивает:
— Вован, вот скажи, как договориться с тем, кто тебя на три буквы посылает?
— Элементарно, — отвечает второй, закусывая гвоздь солёным огурцом. — Надо переждать, пока у него верховный главнокомандующий помрёт. Новый приедет — с ним и договоришься. У него же опыта нет, он сходу на всё согласится, додик.
Первый прапорщик задумался, почесал жопу.
— А если, — говорит, — этот новый ещё большим упёртым окажется?
— Ну, бля, — философски заметил второй, вытирая губы рукавом. — Тогда ждём, пока и этот помрёт. Рано или поздно повезёт. Главное — самому до этого момента не протянуть ноги. Или не разорвать все договоры заранее, а то с тобой потом и мёртвый договариваться не захочет.
Мой бывший так далеко от меня, что я уже не злюсь. Просто восхищаюсь логистикой: чтобы нанести душевный урон, он сначала плывёт к моей подруге, а оттуда запускает ракеты по моей самооценке.
Вчера жена объявила, что снежный покров на нашем балконе за три дня уменьшится на 10-15 см. Я обрадовался: «Оттепель?» Она посмотрела на меня как на идиота: «Какая оттепель? Я просто выброшу половину хлама, который ты называешь «стратегическим запасом» на случай ремонта».
