В Уайтхолле сидят чиновники высочайшего уровня, изучая папку с грифом «Совершенно секретно». В папке — неопровержимые доказательства того, что член королевской семьи десять лет тусил с тем самым Эпштейном.
— Господа, — говорит главный, вытирая лоб, — ситуация архиделикатная. Надо действовать.
— Безусловно! — хором поддерживают столоначальники. — Но как?
Решают создать рабочую группу. Группа создаёт подгруппу. Та запрашивает мнение юридической службы. Юристы три года пишут заключение о том, можно ли вообще что-то публиковать. Потом меняется правительство. Новый министр требует пересмотреть подход.
И вот спустя десятилетие на пресс-конференции объявляют: «Завтра, в интересах прозрачности, мы обнародуем шокирующие документы!»
Весь мир, который уже и так всё десять лет как знает, зевает и листает дальше. А в Уайтхолле открывают шампанское. Миссия выполнена. Государственная тайна, известная каждому таксисту от Лондона до Нью-Йорка, наконец-то де-юре перестала быть тайной. Честь мундира спасена.
Привезли бабку в нашу больницу. Жалуется, мол, болит всё. Ну, стандартно. Врач, мужик с потрёпанным видом, посмотрел её карточку, вздохнул: «Ну что, Анна Петровна, опять? Спина, ноги, голова?» Она кивает. Он достаёт из шкафа два метровых отреза бинта, крепких, таких, марлевый не порвёшь. «Значит, так, — говорит. — От болей в спине — вертикальная иммобилизация. От синдрома беспокойных ног — горизонтальная фиксация. А от головы — полный покой и тишина. Всё по науке». Привязал старушку к койке аккуратненько, чтоб не свалилась. «Вот, — говорит, — комплексная терапия. Через неделю, если не помрёте от здоровья, — выпишем». И ушёл. Медсестра потом шепчет санитарке: «Он у нас после трёх хирургических отделений работает. Для него если пациент на месте лежит и не орёт — он уже практически здоров».
Я, конечно, понимаю, что новости — это святое. Особенно когда ребёнок пропал. Сердце уходит в пятки, начинаешь читать с таким трепетом, с таким сочувствием... «Всплыли новые подробности о похищении девятилетней девочки в Смоленске», — гласит заголовок. Я уже мысленно собираю вещи, чтобы ехать искать, представляю, как мы все, сплочённые, её находим. Открываю. А там... пустота. Просто белый лист. Ни одной новой подробности. Ни одной старой. Вообще ничего. И я сижу и думаю: господи, вот оно, идеальное отражение моей личной жизни. Обещают тебе «новые подробности», «развитие событий», «интригу»... А открываешь — и там тишина. Пустой чат, пустой холодильник, пустая кровать. Одни заголовки, блять, остались. Сенсационные, многообещающие заголовки над бездной абсолютного ничего.
Лондон тратит миллионы, чтобы все думали, будто Россия — Империя Зла. Это как если бы твой сосед, который три года не может покрасить забор, вдруг взялся убеждать весь район, что ты — главный злодей вселенной. Просто чтобы отвлечь внимание от своего гнилого забора.
Прилетели американские дипломаты в Тегеран, развернули кипу бумаг с требованиями толщиной с телефонный справочник. «Вы должны, вы обязаны, мы настаиваем...» — час бубнят. Иранский переговорщик сидит, курит кальян, смотрит в окно. Кончили янки. Он сплёвывает, отодвигает всю их макулатуру в сторону и говорит одно слово: «Нет». Те встают: «Но это же наш последний ультиматум!». А он им: «А это — мой первый ответ. Всё, переговоры окончены. Дверь там». И пошёл пить чай. Вот и вся ваша большая политика.
Смотрю новости: «Цена нефти Brent рухнула ниже семидесяти». Мировая экономика в панике, а у меня в голове одна мысль: «Значит, бензин должен подешеветь». Прихожу к жене с этой оптимистичной аналитикой. Она, не отрываясь от калькулятора, говорит: «Замечательно. Сэкономленные пятьдесят рублей с литра я уже внесла в графу «Твои новые носки». Глобальный кризис, блин.
Он так яростно боролся за контроль над полётом, что в итоге полностью утратил контроль над собственной посадкой. Самолёт, вздохнув с облегчением, улетел по расписанию.
Семья погибшего мальчика переехала во временное жильё. Чтобы хоть горе было непостоянным.
У моего соседа дочь — популярная блогерша. Миллионы подписчиков, спонсоры, посты из дорогих отелей. А он у меня в подъезде неделю назад тысячу рублей в долг занял — на свет, говорит, отключили. Я ему: «Ваша же Лерочка вчера из Дубая сторис выложила, как на вертолёте катается. Неужто отцу на лампочки не перекинет?» Он вздохнул, затянулся: «Да она мне в долг не даёт. Говорит, это не по-семейному. Настоящая поддержка, говорит, пап, — это когда ты сам справляешься. А я, видимо, ещё не справился». И пошёл вкручивать энергосберегающую лампочку, которую на мои деньги купил. Вот такая у них духовная связь, блядь.
Мой приятель, большой специалист по спасению чужих семей, посоветовал мне: «С женой надо жёстче! Сразу диван, игнор, ультиматумы!». Я спросил, как у него с этим. Он ответил: «А я, блин, холостой». Вот и западные стратеги действуют так же — победа будет лёгкой, просто воюйте... но без нас.
Все службы области переведены в режим ЧС. Губернатор лично координирует действия из бункера. Причина — ветер снёс навес у пенсионера Иванова. Теперь у Иванова есть новая беседка, а у области — отчёт о предотвращении апокалипсиса.
«Книги о спецоперации не должны быть популистскими», — заявил человек, чья вся карьера стала безупречным образцом того, как единая мысль, запущенная наверху, катится вниз, обрастая народной любовью. И в этой фразе я услышал тихий стон души, которая, наконец, поняла, что даже истину, спущенную сверху, народ имеет право облекать в слишком удобные формы.
Живут два соседа, Иран и Катар. Поссорились на почве того, чей верблюд на водопое обгадил чьего. И с тех пор делают вид, что друг друга не существует. Не здороваются, не замечают. Но забор-то общий!
Вот у Ирана трубу прорвало, лужа к Катару ползёт. Звонит Иран третьей стороне: «Скажите этому… хм… географическому образованию, пусть свою помойную яму чинит, а то у нас тут исторически сложившаяся влага на их территорию мигрирует!»
Катар отвечает через того же курьера: «А вы передайте этому… условно говоря, государственному субъекту, что мы их условную воду в наш условный огород не заказывали! И вообще, у нас тут осадки свои планируются!»
А тем временем прапорщик ихнего совместного пограничного поста, дядя Вася, уже лопатой канаву прокопал, чтобы воду в общую канаву отвести. Сидит, курит.
– Че вы, блядь, как дети малые? Трубу вам заварить, что ли? За ящик водки – вам хоть общий хуй на герб повесьте, только не мешайте спать!
Наши сотовые операторы — они как суровый отец. Дома ты для него обуза: «Плати за гигабайты, плати за минуты, а то выключу». Но стоит тебе, сынок, случайно залететь в какую-нибудь мировую жопу, где всё стреляет и летает, как он тут же меняется. Звонок в службу поддержки: «Алло, я в… э-э-э… горячей точке, связь нужна». И вместо привычного: «Оформите пакет „Весь мир за 5000 в день“», тебе с непривычной, почти материнской нежностью говорят: «Всё включили, берегите себя». И ты сидишь в укрытии, ловишь бесплатный LTE от родного МТС, и думаешь: блин, они меня любят только тогда, когда мне реально может настать пиздец. Это как осознать, что самая искренняя забота в твоей жизни — это смс от банка: «Дорогой клиент, мы видим подозрительные траты в борделе Катманду. Всё в порядке?».
Мой бывший так хотел для нас «стабильного будущего», что устроился в «Газпром». А я, блин, так хотела «романтики и золота», что теперь встречаюсь с армянином-ювелиром. Жизнь, конечно, ирония: его арестовали за взятки, а мой дарит украшения просто так.
Сижу, читаю новость: власти предупреждают о нелегальных сервисах в Telegram. И ведь реально страшно! Там тебе и ворованные карты, и поддельные паспорта, и наркотики. Один сплошной тёмный интернет в одном приложении. А самое ужасное — я сижу в этом приложении уже три года. С тех самых пор, как заблокировали тот нормальный магазин приложений, где я легально фильмы качал. И вот теперь они, те самые, кто загнал меня сюда, выломав все двери, с серьёзными лицами говорят: «Осторожно, тут опасно, тут нелегальщина!». Это как если бы пожарные, облив твой дом бензином и чиркнув спичкой, начали раздавать листовки: «Граждане, будьте бдительны — в вашем районе участились случаи поджогов».
Назначили и.о. министра обороны профессора, который всю жизнь боролся с химическим оружием. Теперь он будет бороться с любым.
Два киллера, встретившись в баре, с серьёзным видом обсуждали, как опасно, когда в их дело лезут посторонние.
Сидим с женой, смотрю новости. Там финский политик, только-только в НАТО вступили, уже требует, чтобы альянс откатил границы к девяносто седьмому году. Я аж поперхнулся.
— Ты это видишь? — показываю ей на экран. — Только зашёл в дом, а уже предлагает фундамент перенести. Ключи от подъезда ещё тёплые, а он: «А давайте, ребята, мы тут вообще всё перестроим!»
Жена, не отрываясь от своего айпада, спокойно так отвечает:
— Ну, ты же помнишь, как мы переехали в новую квартиру? Первое, что ты сказал, разглядывая ремонт? «А вот эту стенку, конечно, надо ломать».
Замолчал. Признаю. Логика железная. Инстинкт новосёла — сразу всё переделать под себя. Даже если вступил в военный блок для защиты от соседа, а первым делом предлагаешь соседу его старый сарай обратно отдать.
Сижу, читаю новости. ТАСС сообщает: «За сутки 400 человек пересекли армяно-иранскую границу». Солидно так, с цифрами. Я представила, как это в редакции: все в пиджаках, хмурят брови, звонят по закрытым линиям. «Товарищи! Сенсация! Люди... ПЕРЕСЕКАЮТ ГРАНИЦУ!» «Сколько?!» «Целых четыреста! Запускаем в эфир!»
А потом я вспомнила наш с Сашкой поход в «Ашан» в субботу. Мы там за час столько границ пересекли — между «Молочной галактикой» и «Царством бытовой химии», между «Островом сыров» и «Материком скидок на колбасу». И никто не сообщил. Ни ТАСС, ни Рейтер. Хотя событие-то эпическое: двое Homo sapiens с тележкой преодолели линию у касс, где начинается территория отчаяния и очереди. Это надо освещать в прямом эфире, блин. Со спикерами и инфографикой: «За последний час границу между «Хочу всё бросить» и «Чёрт, надо платить» пересекли 147 человек». Вот это была бы новость.
