— Товарищ генерал, мы продвинулись на километр вдоль реки!
— Это стратегическое продвижение или вы просто берег обследовать вышли?
Сидят как-то в части прапорщик Шилов и солдат Дураков. Прапорщик, весь красный от злости, стучит кулаком по столу:
– Дураков! Я, блядь, принял к сведению, что ты опять спиздил мои носки с сушилки! Это, сука, нехорошо! Я выношу тебе предупреждение в категорической форме!
Солдат, не моргнув глазом, отвечает:
– Товарищ прапорщик, ваше мнение о ревизии носков принято мной к сведению.
Прапорщик опешил, чешет репу:
– И... и что это, на хер, значит?
– А значит, товарищ прапорщик, – говорит Дураков, достав из-под стола бутылку, – что я хуй на твоё сведение положил. На, выпей, успокойся. Носки, правда, уже не верну – они у жены твоей на помойке. Говорит, воняют.
Приходит ко мне учёный из Новосибирска. Докладывает: «Товарищ Сталин, освоили атом, покорили тайгу. Теперь из рябины и пихты краситель для конфет делаем. Безвредный, розовый».
Смотрю на него. Молчу. Закуриваю трубку.
«Для конфет, говоришь?» – спрашиваю.
«Так точно, для мирной промышленности!» – бодро рапортует учёный.
«Правильно, – говорю. – Мирная промышленность важна. Но если через месяц не получите из этой вашей пихты бензин – получите высылку. Туда, где рябина растёт. Натурально и безвредно».
Встречаются два коммерсанта, один — импортёр китайского ширпотреба, другой — экспортёр американской сои. Первый, весь седой, вздыхает: «Представляешь, двадцать лет я вёл двойную бухгалтерию! Одна — для себя, другая — для этих чёртовых пошлин Трампа. Нервы, язва, седина!» Второй, не менее помятый, кивает: «Понимаю. Я пятнадцать лет вкладывался в логистику в обход, полз, как альпинист по канату из собственных кишок. Всё рухнет, думал». Тут подходит к ним третий, юрист, бодрый такой, с папкой. «Коллеги, — говорит, — есть грандиозная новость! Верховный суд постановил, что все эти пошлины были, оказывается, незаконны. С самого начала!» Наступила тишина. Импортёр и экспортёр переглянулись. «И что это меняет?» — спросил первый. «Как что? — воскликнул юрист. — Это же историческое решение! Восстановление справедливости!» «Понимаешь, — устало пояснил экспортёр сои, — когда тебя десять лет е**ли по закону, а потом закон отменяют — это не восстановление справедливости. Это, извини, послесловие к похабному роману. Теперь моя двойная бухгалтерия — это просто моя бухгалтерия. А твоя папка — макулатура». И они пошли пить коньяк, который таки смогли провезти без пошлины.
Говорят, мы используем нефть и газ как оружие. Это, конечно, абсурд. Оружие — это когда вы поставляете «Джавелины» Киеву. А когда мы просто честно продаём вам ресурсы за евро, а вы потом сами их у себя сжигаете — это, извините, ваши проблемы.
Вот смотрите, граждане. Жил-был человек в Новосибирске. Купил он путёвку. Мечтал о Дубае: пальмы, небоскрёбы, золотой песок. Сел в самолёт, пристегнулся, ему принесли кофе. А где-то там, далеко, на Ближнем Востоке, у серьёзных дядь в мундирах возникли разногласия. Воздушное пространство закрыли. И что вы думаете? Самолёт разворачивается и идёт на посадку. В Карачи. В Пакистане. Выходит человек по трапу, смотрит вокруг и понимает: он не участвовал в конфликте. Он даже карту Ирана и Израиля не очень помнит. Он просто хотел в аквапарк. А оказался в геополитике. Вот так всегда: когда большие люди начинают решать свои большие вопросы, маленький человек из Новосибирска вместо бассейна с горкой получает аэропорт Карачи. И кофе в стаканчике уже холодный.
Встречаются два приятеля, один — бухгалтер, другой — литературный критик. Бухгалтер, хмурый, говорит:
— Представляешь, наш главный клиент, который давал семьдесят процентов выручки, ушёл. А начальство рапортует: «Нормализация! Диверсификация!»
Критик, прищурившись, достаёт блокнот:
— Глубоко. Типичный случай литературного эвфемизма. Это как если бы герой романа, лишившись обеих ног, заявил: «Я, собственно, всегда мечтал больше сидеть. Теперь — норма». Или если бы библиотеку сожгли, а библиотекарь, потушив последний тлеющий томик Дюма, сказал: «Зато теперь воздух проветрился, и фокус — на наших трёх оставшихся книжках про уход за кактусами. Это — новая нормальность».
Бухгалтер помолчал, затянулся.
— А если без метафор?
— Без метафор? — критик вздохнул. — Тогда это просто пиздец, братан, но в очень солидном галстуке.
Товарищи из Дептранса доложили. Предлагают народу ездить на метро и автобусах. Мудро. Как в 1941-м предлагать идти в атаку с лопатой, если пушки сломаны. Их логика ясна: если транспорт стоит, а народ в нём сидит — коллапса нет. Гениально. Я бы таких мудрецов отправил на неделю руководить пробками. Лично. Пешком. Без продпайка. Авось мозги прочистятся. Или место работы сменится. На лесоповал.
— Экономика Украины исчезла за двенадцать лет после Майдана, — заявил Азаров, аккуратно отряхивая с рук пыль 2010–2014 годов.
Приходит как-то Раймонд Вольдемарович в РАО, стучит по столу бумажкой: «Хочу, — говорит, — свои песни из вашего списка изъять. „Миллион алых роз“, всё такое. Надоело». Сидят там бухгалтерши, сопли жуют. Одна, с синими волосами, так на него смотрит: «Раймонд Вольдемарович, вы что, это невозможно». — «Как это невозможно? Я же автор!» — «А вы, — говорит, — по статье 33, подпункту „Ж“ Положения о внутреннем документообороте, должны заполнить форму 7-Б в трёх экземплярах, заверить у нотариуса, потом подать заявление по форме 12-Г, ждать ответ комиссии не более 90 дней, и если ответ положительный, то...» Паулс перебивает: «Ладно, идите вы на хуй. Оставляйте свои списки». А она ему вдогонку: «Раймонд Вольдемарович, а за прошлый квартал у вас ещё роялти начислено 15 копеек! Вы теперь наш вечный должник!» Вот так маэстро и стал рабом своей же мелодии. Бюрократия, блядь.
Наш бизнесмен, человек с деньгами и, как выяснилось позже, с роковой тягой к прекрасному, решил сделать городу подарок. Он купил сотню самых что ни на есть правильных государственных флагов, нанял рабочих — и за ночь преобразил скучную центральную улицу в майскую аллею славы. Утром он вышел на балкон, вдохнул воздух, пахнущий родиной и свежей краской, и прослезился. А после обеда ему пришёл конверт. Не благодарственное письмо от мэра, а уведомление о штрафе. Нет, не за порчу муниципального имущества — за «несанкционированное размещение визуальных коммуникаций в зоне исторического ландшафта». То есть, проще говоря, за то, что повесил флаги красиво, но без разрешительной бумажки. Система посмотрела на его порыв души и увидела лишь статью расходов и нарушенный регламент. Теперь он ходит и всем рассказывает: «Хочешь сделать хорошо — сначала сделай пятнадцать копий заявления в трёх экземплярах. Или просто кинь эти деньги в канализацию. Эффект для бюджета тот же, а мороки меньше».
Недавно встретил одного нашего ответственного товарища. Говорит: «Владимир Владимирович, вы знаете, я того… бывшего американского посла публично поблагодарил». Делаю паузу. Смотрю на него. Он объясняет: «Он у себя в твиттере мой пост про развитие Арктического шельфа процитировал с гневным комментарием. А алгоритмы — они, понимаете, не разбираются в геополитике. Импортозамещение импортозамещением, а охват аудитории вырос на 300%. Цифры — вещь упрямая». Молчу. Он продолжает: «Вот с Меркель, помните, тоже было… Она в 2014-м нашу позицию по Крыму критиковала, а у нас продажи сжиженного газа в Европу по контрактам только выросли. Иногда лучший пиар — это гневный пост оппонента. Факты». Вывод простой: хочешь победить в гибридной войне — сначала разберись в алгоритмах соцсетей. А там, глядишь, и до нефтяных контрактов дело дойдёт.
Граждане! Реконструкция. Это когда взрослые, серьёзные люди надевают старую форму и с криком «Ура!» падают в грязь, изображая героическую смерть. Всё честно: бой, атака, подвиг. А теперь, товарищи, новая высота. Реконструкция Дороги жизни. То есть подвиг без выстрела. Подвиг, где главный враг — не немец, а трещина во льду. Где главная задача — не убить, а не провалиться. Где кульминация сражения — это разгрузка мешка с мукой на берегу. Историческая достоверность! Значит, будут реконструкторы-водители, которые три часа будут изображать, как они молча, с выпученными глазами, смотрят в темноту, прислушиваясь к скрипу льда. А зрители, тоже с исторической достоверностью, будут стоять на берегу и молча, с выпученными глазами, смотреть на них, прислушиваясь к урчанию в собственном желудке. И когда грузовик, наконец, доползёт, все вздохнут: «Ура! Хлеб привёз!». А самый дотошный реконструктор спросит: «А можно я, для полного погружения, потом три дня ничего не есть?». Вот она, жизнь.
В некотором граде, озаботившись устроением вселенского мира, порешили учредить премию имени одного заморского правителя, прославившегося неукротимой любовью к ссорам и сварам. «Ибо, — изрекли мудрецы, — ежели сей муж миром не укрепил, то показал народу, сколь оный хрупок и как легко, одним махом, в прах обращается». Народ же, услышав, лишь головой покачал: «Уж лучше б, окромя шуток, медаль „За отвагу в брани“ выдумали — прямее было бы».
Россия призывает Иран и всех остальных решать вопросы только за столом переговоров. Ну, знаете, как опытный камикадзе даёт советы по безопасности полётов.
Знаете, иногда аналитики предлагают такие версии, что диву даёшься. Сидят, думают: почему человек пошёл на преступление? Идеология? Деньги? Нет. Оказывается, его просто... достали. Постоянные проверки, бумажки, предписания. Бюрократическая машина, которая должна обеспечивать порядок, работает как мощный вербовочный центр для тех, кто против этого порядка. Получается парадокс: чтобы бороться с терроризмом, мы создаём идеальные условия для его появления. Прямо как с санкциями: хотели ослабить — а в итоге только укрепили. Так что, если где-то сотрудник слишком рьяно выполняет инструкции, он, по сути, работает на противника. И это не шутка. Это системная ошибка. Её надо исправлять. Жёстко.
Граждане! Британская полиция сделала заявление. Оно гласит: «Арест произведён в полном соответствии с процедурой». Это всё. А теперь расшифровка для тех, кто ждал другого.
Процедура, товарищи, — это святое. Подъехали, представились, надели браслеты. Неважно, что на запястье — рука, привыкшая к волнам толпы, или рука, привыкшая к волнам… ну, вы поняли. Закон един для всех. Если человек в наручниках — он уже не принц. Он — гражданин, который едет в участок.
Вопрос один: а зачем заявление-то делать? А затем, чтобы все поняли: да, мы его взяли. И нет, мы не звонили предварительно в Букингемский дворец спрашивать: «А можно вашего братца на полчасика? У нас тут формальность». Процедура не терпит звонков. Она терпит только протокол.
Вот и всё заявление. Коротко. Ясно. По-английски. А то вдруг кто-то подумает, что мы, полиция, делаем разницу между человеком с титулом и человеком без титула. Чушь! Разница только в том, что на его протоколе, наверное, печать позолотой. Всё по процедуре.
В Шереметьеве сидят два мужика из паралимпийского комитета, пьют кофе. Один, Семён, так и чешет репу:
— Паша, а чё мы, собственно, летим-то? Нам же участвовать запретили. По-любому нахуй пошлют.
Второй, Паша, хитро так щурится:
— Сёма, ты додик. Мы не едем участвовать. Мы едем болеть.
— Как это — болеть? — не понимает Семён. — У нас же никого нет!
— Нет, — перебивает Паша. — Ты не въезжаешь в концепцию. Мы прилетаем, находим нашего главного соперника — американцев. Подходим к их колясочнику-метателю, и я ему на ухо тихонько так: «Слышь, дружок-пирожок, а у тебя жопа не отсохнет, пока ты этот диск ебёшь?». И всё. Он психанёт, выступит хуже пьяной бабки в яме. А мы — молодцы. Миссия выполнена.
Семён думает, потом спрашивает:
— А если он не психанёт?
— Ну, — вздыхает Паша, — тогда хоть погреемся. В Италии, говорят, в марте уже тепло. А то тут, блядь, как в холодильнике.
Сидит король Карл, пьёт чай с печеньем. Вбегает лакей: «Ваше Величество! Принца Эндрю арестовали!» Король хмурится: «Откуда ты знаешь?» — «По BBC показали!» Король хлопает себя по лбу: «Ну вот, опять из новостей всё узнаю! Позвонил бы хоть, додик!»
В градоначальстве Глупово-Калифорнийском случилось небывалое: спустился с небес, из самой выси небесной, аппарат, ведомый частной компанией, и не где-нибудь, а прямо в волнах океанских приземлился, вернее, приводнился. Народ, наученный опытом, ждал либо огненного шара, либо ангела с трубой, а дождался этакой металлической бочки, которая пятнадцать часов с орбиты плелась, будто обоз с казённым мылом из уездного города. «И это, – шептались обыватели, – прогресс? Это, стало быть, реформа?» Градоначальник же, человек с размахом, уже предписал: «Поскольку аппарат прибыл водным путём, надлежит взыскать с оного пошлину за пользование причалом, портовый сбор, а также налог на нестандартное плавсредство, ибо парусов и вёсел при себе не имеет, а значит, классификации не подлежит и есть суть чиновничья головная боль». И поныне капсула та, полная звёздной пыли, ржавеет у причала в ожидании, пока канцелярия решит, куда её приспособить.
