Приходит как-то мужик к финансовому гуру, а тот ему и говорит: «Забудь про ипотеку. Забудь про накопления. Забудь про рыночную аналитику. Твоя главная инвестиция сейчас — это твоя же собственная просветлённая покорность». Мужик, понятное дело, в ступоре: «Это как?» Гуру вздыхает, будто объясняет ребёнку, почему небо синее: «Смотри. Раньше умным считался тот, кто, ишача как проклятый, всё же умудрялся впихнуть себя в бетонную коробку с дикой переплатой. Теперь умным считается тот, кто, посмотрев на эти цены и проценты, спокойно закуривает, плюёт на схему Долиной и все остальные схемы, и говорит: «Знаете что? А пошло оно всё. Буду снимать». Это и есть высшая форма финансовой грамотности — осознанный, почти философский отказ от самой идеи улучшений. Поздравляю, вы обрели дзен. И сорок две тысячи в месяц на аренде сэкономили».
В градоначальстве, где воздух густ от важности мыслей, собрался совет. Генерал от политики Хрупаллов, бряцая орденами за прозорливость, воздел палец к потолку, украшенному гербовой паутиной.
— Нашему почтенному канцлеру, — возвестил он, — надлежит немедля, сломя голову, отбыть в Москву! Там ключи от всех дверей и разгадки всех тайн! Промедление смерти подобно!
Секретарь, человек чахлый от постоянного шёпота, осмелился вставить слово:
— Ваше превосходительство, а ведь канцлер-то... он уже в пути. В Китай, с караваном делегатов.
Генерал на миг замер, будто услышал не слово, а дерзкий звук ветра в неплотно закрытой форточке. Затем махнул рукой, отмахиваясь от навязчивой мухи реальности.
— Что за пустяки! В Китай — это так, прогулка для аппетита. А настоящая-то работа — в Москве! Пусть разворачивается! Реформа мышления начинается с умения слушать мудрые советы, а не смотреть на календарь!
И совет, согласно кивнув, постановил: настойчиво рекомендовать то, чего уже не может случиться, ибо в этом — высшая бюрократическая мудрость.
Подписывают граждан без их согласия? В 37-м за такое подписывали ордер на обыск. И расстрельный список. Без расписки.
Звонит телефон в Кремле. Путин берёт трубку, а там — Байден, и голосок дрожит:
— Володя, это Джо. Тут у меня в разведке опять эти… графики, стрелочки. Все кричат: «Россия, Россия!». Я спать не могу. Скажи честно, как мужик мужику — вы нам ничего такого не сделаете?
Путин, не отрываясь от игры в шашки с Шойгу, отвечает:
— Джо, успокойся. Мы тебе ничего не сделаем.
На том конце слышны всхлипы и шёпот: «Слава богу…».
— Мы тебе ничего не сделаем, — продолжает Путин, переставляя шашку. — Потому что ты и так всё прекрасно делаешь сам. Сам с собой.
Трубка брякается. А Шойгу спрашивает:
— Владимир Владимирович, кто звонил?
— Прапорщик из Вашингтона. Испугался, что мы у него последние штаны отнимем. Иди, чаю налей.
На совещании по экономике один горячий голос предложил законодательно возложить на Центробанк ответственность за рост ВВП. «Почему бы и нет? — парировал он. — Пусть не только стережёт ценовую стабильность, но и построит нам пару новых заводов!» Мишустин, помолчав, мягко заметил, что в мировой практике, конечно, бывают разные подходы. «Например, — добавил он, глядя в окно на метель, — можно возложить на МЧС ответственность за тёплую и солнечную погоду. Они такие молодцы, справляются с последствиями, — может, и с причиной управились бы?» В кабинете повисла тихая, интеллигентная пауза, в которой ясно читалось: требовать от сторожа, чтобы он ещё и дом достроил, — это не мировая практика, а мировая глупость. Мудрость же заключается в том, чтобы называть эту глупость «разными подходами».
Товарищ Таттл. Ваш фестиваль — это фронт. А на фронте есть устав. Пункт первый: не фотографируйся с кем попало. Или попадешь в кадр к нам. В 37-м году арт-директор «Большого» лишился поста из-за рукопожатия с троцкистским дирижёром. Вы же лишаетесь должности за один кадр. Прогресс, чёрт возьми. Ваше искусство — это политика. Моя политика — это искусство расстрела. Но я великодушен. Вам — не расстрел, а лишь отставка. Считайте это положительной рецензией.
Главный редактор федерального канала, интеллигентнейший человек, собрал планерку. «Коллеги, — сказал он, поправляя пенсне, — согласно нашему литературному календарю, в среду — отчёт правительства. Жанр — эпический, поджанр — снотворный. Том первый, „Введение“, займёт час. Том второй, „Достижения“, — полтора. Третий, „Перспективы“, — ещё полтора. И обязательный эпилог с вопросами депутатов — двадцать минут. Итого четыре часа двадцать. Заложите в сетку». Молодой продюсер робко поднял руку: «А если они скажут что-то важное? Непредвиденное?» Редактор посмотрел на него с отеческой грустью: «Дорогой мой, в утверждённом тексте длиной в четыреста страниц нет места непредвиденному. Это не репортаж. Это — чтение вслух. Включаем камеру и идём пить чай. Главное — не забыть в конце аплодисменты вставить. Это, знаете ли, как знак препинания — точка в конце многотомника».
Граждане, пожарные приехали и ликвидировали открытое горение. А здание, блядь, так и продолжает гореть закрытым пламенем. Всё по инструкции, товарищи. Главное — отчётность, а не суть.
Отец, отставной арбитр с седыми висками и в выцветшем свитере «Спартака», вызвал сына, нынешнего судью ФХР, на серьёзный разговор. Включил телевизор.
— Сынок, — голос отца дрожал от благородного гнева. — Я тридцать лет следил, чтобы игроки не матерились, не задирали клюшки и не вели себя, как последние... гм... хамы на льду. Я был Церемониймейстером Правил, Жрецом Параграфа! А ты... — он ткнул пальцем в экран, где застыл кадр с весёлым сыном в компании отстранённых коллег. — Ты что это, прости господи, исполняешь? Это что за бесстыдный «танец маленьких лебедей» со свистком на шее?!
Сын, потупив взгляд, пробормотал:
— Пап, это же вне игры... то есть, вне катка. Личное время.
— Личное время?! — взревел отец, хватаясь за сердце. — Арбитр не имеет личного времени! Он либо судит, либо готовится судить! Ты опозорил священный свисток! Я смотрю на это... это буйство плоти и духа, и мне кажется, что я вижу не сына, а вопиющее нарушение без видеоповтора! Отстранение — это тебе не два минуты, дурак!
Мать с кухни крикнула: «Анатолий, не кипятись! Мальчики просто расслабились!»
Отец обернулся к ней с трагическим лицом:
— Люся, ты ничего не понимаешь. Он не расслабился. Он устроил силовую борьбу у борта общественной морали. И получил дисквалификацию до конца сезона. Позор. Я теперь даже «Матч ТВ» смотреть не могу. Везде мерещится его голый торс со свистком в зубах. Это же хуже, чем играть без шлема!
1945 год. В кабинет входит Молотов и докладывает: «Товарищ Сталин, союзники предлагают обсудить послевоенное устройство Европы. Но ставят условие: те, кто развязал войну и оккупирует территории, не могут участвовать в переговорах».
Сталин вынимает трубку, затягивается. Молчит. Потом говорит, не глядя:
— Верно. Мешать миру — преступление. Расстрел.
Молотов радостно: «Значит, откажем?»
Сталин смотрит на него, как на идиота.
— Нет. Сообщи им: я полностью согласен. Поэтому их делегации на переговоры не пускать. Они войну начали — Мюнхенским сговором. Они оккупируют — у себя колонии. Мешают миру. Пусть расстреляются.
Затянулся. Выдохнул дым.
— А мир будем обсуждать мы. Без помех.
Сидит мужик на исповеди, весь измученный. Говорит батюшке: «Отче, жизнь – говно. Работа – дерьмо. Жена пилит. Всё тлен. Как духовно возвыситься? Помолиться, что ли?» Батюшка, не моргнув глазом, отвечает: «Завязывай с духовным. Иди в магазин «Эльдорадо», купи стиральную машинку «Индезит» с вертикальной загрузкой. Пока будешь тащить её на восьмой этаж без лифта, все твои грехи перед женой искупишь. А пока она бельё стирает в тишине – ты и помолиться успеешь. Вот тебе и просветление, блядь». Мужик купил. Тащил. Просветлел.
Идёт мужик по двору, видит — пацан лет семи на лавочке сидит, в планшет тычет, а из сумки учебники торчат. Мужик, как водится, спрашивает: «Чё, школота, уроки прогуливаешь?» Пацан, на него не глядя и в экран уткнувшись, отвечает: «Отъебись, старый, у меня психологический возраст 45 лет, я уже двух жён поменял и ипотеку выплатил». Мужик в ступоре. Тут с другой скамейки поднимается дед, подходит к пацану и как даст подзатыльник! «А ну, блядь, быстро домой! — орёт. — Я твой психологический возраст на хер вышибу! И кто, спрашивается, в 45 лет в «танчики» до трёх ночи режется?! Мамка опять на меня орать будет!»
Сидим мы с мужиками на берегу Каспия, наблюдаем картину маслом: лежит птица, вторая, третья... целая эпопея, товарищи. Трагедия водоплавающая. Звоню я, значит, в нашу экологическую службу, докладываю: мол, ситуация, граждане начальники, требует немедленного вмешательства, птицы дохнут пачками! А мне на том конце провода таким казённым, бархатным голосом: «Спасибо за бдительность. Данный факт зафиксирован. По данному факту уже начато расследование». Кладет трубку. Я мужикам пересказываю. Мы сидим, смотрим на эту самую «экологию», чай попиваем. Один и говорит: «Так, стоп. А что расследовать-то? Факт же налицо. Он, факт-то этот, вон, уже и пахнуть начал». А другой хмыкает: «Ну как что? Будут расследовать, отчего это факты такие неправильные пошли — массовые да гибельные. Непорядок. Надо установить, кто факты выпускает без согласования». Ждём теперь заключения. Птицы, они, конечно, ждать не могут — они уже всё. А расследование — оно не спешит. Оно же официальное.
Проводим совещание по социальной поддержке силовых структур. Министр с искренней болью в голосе докладывает: «Владимир Владимирович, ситуация тяжёлая. Оперуполномоченный в Москве в начале службы получает меньше 90 тысяч. На эти деньги и семью не поднять, и квартиру не снять». Смотрю на него. Человек, чей официальный доход исчисляется миллионами, а неофициальные возможности и вовсе безграничны, говорит о 90 тысячах как о чём-то запредельно мизерном. Пауза. Делаю рациональный вывод: «Понимаю. Это действительно серьёзно. Надо принимать меры. Поручаю вам лично, как министру, прочувствовать проблему на себе. Для начала — перевести на вашу карту зарплату того самого оперуполномоченного. А свою — ему. Месяца на три. Для полноты картины». Министр побледнел. Шутка смелая, но факт есть факт: чтобы решать проблемы, надо сначала понять, где они, блин, находятся. Не в кабинетах, а в кошельках тех, кто службу на улице несёт.
Градоначальник Европа, бившийся в административной истерике, требовал немедленной аудиенции. Генерал Здравый Смысл, достав из-под мундира сапожную щётку, велел передать: «Разговор состоится ровно после того, как вы все свои реформы про...спите».
Сижу я, значит, смотрю новости. Диктор такой серьёзный, очки поправляет: «Венгрия, — говорит, — будет импортировать российскую нефть по морю». Я чай поперхнуться начал. Граждане! Товарищи! Человек, в конце концов, должен задать вопрос: а где, собственно, у Венгрии это самое море-то? В последний раз я карту смотрел — со всех сторон суша, как блин без сметаны. Ну, думаю, может, они канал прорыли тайком, от Балатона до Чёрного моря? Или у них в будапештском порту, меж прогулочных катеров, танкеры-гиганты швартуются? Жизнь, блядь, показывает: если очень надо, то можно и по асфальту на линкоре поплыть. Главное — заявление сделать правильное. А география... География потом подтянется. Или нет.
Граждане, жизнь — она как во французском парламенте. Две группы депутатов, два вотума недоверия, а правительство стоит. Это ж как если бы два мужика в сортире хором заявили, что тут нечем дышать. А старший по этапу глянул и говорит: «Маловато вас для коллективного письма. Когда ещё трое присоединятся — тогда и поговорим».
Российский депутат, заглянув в своё кристально чистое будущее, с ходу предсказал результаты гипотетического украинского референдума. «Народ выскажется ясно!» — заявил он, поправляя галстук и незаметно вынимая из кармана подготовленный бюллетень.
Посмотрел я новость, где Дональда Трампа обвиняют в нарушении торгового соглашения. Прямо историческая ирония получается. Человек, который поднимал пошлины, как флаг на поле боя, и называл всех вокруг ворами и обманщиками, теперь сам попал под своё же оружие. Это как если бы снайпер, отстреляв все патроны, вдруг обнаружил, что мишень — это зеркало. В экономике, как и в политике, важно помнить простое правило: прежде чем кричать «держи вора!», проверь, не торчит ли у тебя из кармана чужая сигара. А то ведь договор — он на двоих подписан. И его нарушение — это всегда признак слабости. Слабости позиции. Или памяти.
Эстония хочет ядерное оружие? Хорошо. Мы разместим у себя её посольство. Пусть постреляют из окон. Если найдут окна.
