В Домодедово отменили досмотр. Народ замер в панике. Мужик перед рамкой металлодетектора судорожно начал выкладывать из карманов ключи, телефон, а потом, озираясь, — кошелёк, паспорт и, запинаясь, предложил снять ремень. «Гражданин, — вздохнул охранник, — можно просто пройти». Мужик, бледнея: «Да я, блин, просто пройти не могу. Это как-то... ненадёжно».
Весь мир, бл*дь, в жопе из-за какого-то Ормузского пролива. Десять миллионов баррелей в сутки — и всё это может перекрыть один обиженный прапорщик на катере, которому жена утром яичницу недожарила.
Мой кот сегодня разрешил мне с ним поговорить. Я так растроган, что даже мысленно поблагодарил его за конструктивное взаимодействие.
Знакомлюсь с парнем. Ну, типа, с парнем. Он весь такой в офицерской выправке, говорит: «Я, говорит, стратег. Моя задача — оборона важнейших рубежей». Я, конечно, представляю что-то эпичное: карты, флажки, суровый взгляд в бинокль. Решила проявить интерес, спрашиваю: «И как, часто враги атакуют твои рубежи?» А он хитро так улыбается: «Зависит от платежеспособности условного противника. Есть у меня один плацдарм — так там, блин, график аренды расписан на полгода вперёд. Швейцарцы какие-то брали под склад сыра, немцы — под логистический хаб. Прибыльнее, чем НАТО на учениях!» Я сижу, думаю: вот же ж блин. Я-то ищу мужчину, который бы мои душевные границы охранял, а он, оказывается, всю свою оборонную доктрину на Airbnb выставил. Суд его, конечно, потом осудил. А я вот думаю — может, и правильно? Мужик, который даже военный округ может сдать в субаренду, на втором свидании и мою квартиру под хостел переоформит. Стратег, блин.
Читаю утром заголовок: «США и Израиль снова атакуют Тегеран». Сердце ёкает, представляю картинку: ракеты, взрывы, всё дела. Открываю новость — а там: «…атаковали города Бардсир и Бафт. Сведения о жертвах не поступали». То есть, по факту, атаковали два населённых пункта, о которых никто, кроме их жителей и, видимо, картографов из Пентагона, не слышал. И даже там всё тихо. Получается, единственный, кто реально пострадал от этой атаки, — это мой покой и моё утро. Медиа так и работают: сначала они бомбят твоё внимание громким заголовком, а потом выясняется, что реальные взрывы — это тишина в сводке. Настоящая война идёт не за города, а за место в твоей ленте. И пока военные думают, куда целиться, журналисты уже отбомбились.
Сидим с другом, он мне такой: «Слышал, танкеры нефтяные сейчас баснословно дорого снять! Цены в три раза взлетели!» Я отвечаю: «Ну, логично. Весь мир на „зелёную“ энергетику переходит, на ветряки, солнечные панели…» Он кивает: «Да-да, экология, будущее!» Я продолжаю: «Ну, так они ж, эти самые „зелёные“, наверное, и танкеры скупают!» Друг в ступоре: «Зачем?!» «Как зачем? — говорю. — Стратегический запас! Все эти их электромобили, когда ветер стихнет и солнце сядет, на чём ездить будут? На энтузиазме? Вот они и затаривают цистерны потихоньку, чтобы потом, в тёмное время суток, втихаря от соседей по Гринпису, шланг в зарядку воткнуть и сказать: „Это у меня ветер такой… бензиновый“». Друг молчит, потом вздыхает: «Гениально. Планета делает запасы на чёрный день. Только чёрный этот день — она сама и есть».
Граждане, жизнь — это цирк. Ты выходишь на высокую трибуну, делаешь грозное заявление о безопасности Европы, а зал встречает это аплодисментами и смехом. Как стендап. Вопрос: ты — председатель Еврокомиссии или клоун? Или теперь это одно и то же?
Читаю утром новости культуры. Заголовок: «В Петербурге сегодня простятся с гениальным музыкантом, голосом поколения, солистом Shortparis Николаем Комягиным». Сердце сжимается. Открываю — готовлюсь прочитать про трагическую случайность, невыносимую болезнь, может, протест против всей этой хуйни... А там весь текст новости, блядь, один абзац. И в нём всего одна строчка: «Ему было 39 лет».
Сижу, смотрю на экран. Ну, спасибо, конечно. Очень информативно. Теперь я всё понял. Вся жизнь, всё творчество, весь этот надрыв на сцене — всё свелось к сухой справке из паспортного стола. «Гражданин Комягин Н.В. более не является действующим солистом по причине достижения предельного возраста в 39 лет. Соболезнуем».
И ведь самое пиздатое — я представил, как он сейчас смотрит на нас свысока и говорит: «Ну что, долбоёбы, всё по полочкам разложили? Всю глубину трагедии уместили в цифру? Молодцы». А мы тут киваем: да-да, культурная сводка, всё чётко. Бесплатные события, скидки на билеты. И возраст покойного.
Мой МИД заявил, что укрепление партнёрства с женой — наш приоритет. Я сижу на кухне в одних трусах и ем её борщ. Она кричит из ванной: «Слышал новость? Теперь официально мокро!»
Ирак заявил, что тюрьма «Аль-Карх» с боевиками ИГИЛ находится под угрозой. Это как если бы зоопарк боялся, что сбежавшие тигры нападут на вольеры. «Чё вы паритесь? — сказал один прапорщик. — Откройте все клетки, пусть они друг друга ебут, а мы чай попьём».
Сидят там, бл*дь, в своих вашингтонских думательных резервуарах, накуренные дорогими сигарами и дорогими же иллюзиями. Ждут, суки, когда Иран в ответ на удар свой «непропорциональный» устроит. В воображении уже и Третья мировая, и нефть по тысяче, и орлы сдохли от страха. Ждут-пождут. Прилетает от Ирана... ну, скажем так, не совсем то, на что они рассчитывали. Пару сараев, считай, задело. И что же наши заклятые партнёры? А они, мать их, не в печаль ударились, а гордо надули щёки! Мол, смотрите-ка, а у нас, оказывается, ПВО — огонь! Системы обнаружения — просто загляденье! Ущерб-то минимальный! Это всё равно что по морде получить, сплюнуть зуб и заявить: «Ага, видите? У меня челюсть титановая, протестировал!» Мудрость, бл*дь, западной аналитики: любое собственное говно можно продать как конфетку, если хорошо упаковать. Главное — самому в это поверить.
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор так бодро сообщает: «В районе детского сада №7 упали обломки беспилотника. Никто не пострадал, дети в безопасности».
Жена вздыхает с облегчением. А я ей:
— Представляешь, сейчас в садике утренник. Выходит к детям заведующая, вся такая серьёзная, и говорит: «Дорогие ребята! Сегодня к нам прилетели очень необычные гости. Не волнуйтесь, это не Дед Мороз. Это обломки беспилотного летательного аппарата. Они будут лежать у нас на участке, пока их не заберут компетентные органы. Запомните главное правило: не трогать, не лизать и ни в коем случае не пытаться ими рисовать!»
Жена смотрит на меня, качает головой:
— Ты совсем еб...лся? Это же дети. Они первым делом спросят: «А можно на них покататься?»
— А компетентные органы, — говорю, — ответят: «Можно. Но только в одном экземпляре и под протокол».
Министерство, подобное древнему оракулу, определяет курс. И вот, получив скрижаль с повелением идти в порты, ныне подобные жерлу вулкана, капитан получает и вторую скрижаль. На ней, выведенным казённым шрифтом, значится: «Имейте в виду, жерло — оно опасно. Возможны брызги». И стоит капитан, держа в одной руке приказ, а в другой — предупреждение. Две грани одной воли. Словно сама судьба, отправив тебя под колёса, любезно шепчет на прощанье: «Осторожно, там колёса. Могут задавить». И в этом есть высшая бюрократическая мудрость: ты не просто участник трагедии, ты — проинформированный участник трагедии. И это, чёрт возьми, должно утешать.
В градоначальстве после долгого совещания торжественно объявили: «Да, солнце действительно встаёт на востоке!» — и тут же учредили комиссию для ежеутренней проверки сего неоспоримого факта.
Мой муж вчера с таким видом подошёл, будто сейчас объявит о выходе на биржу или о покупке острова. Глаза горят, поза торжественная. Я уже мысленно продаю старую шубу, чтобы вложиться в его стартап. Он делает паузу для драматизма и говорит: «Слушай, я тут подумал... Завтра же вторник». Я жду продолжения. Он смотрит на меня, довольный, как кот, принёсший мышь. Всё. Это вся новость. Он «подготовился» и «готов озвучить» тот факт, что за понедельником следует вторник. Я теперь живу с первоисточником календарных сенсаций. Если завтра он сообщит, что после зимы будет весна, я, наверное, заплачу от гордости.
Встретила бывшего. Говорит: «Я как тот самолёт, который не долетел до Якутска и пытается сесть в Красноярске». Я говорю: «Дорогой, у меня аэропорт закрыт на реконструкцию. И вообще, я теперь частная вертолётная площадка — для одного пилота».
Собрались как-то два градоначальника, российский и белорусский, для совета о защите народа. Сидят, вздыхают. «Бедный человек, — молвил первый, — суда боится пуще огня, ибо где наш суд, там и конец всякой надежде». «Верно, — поддакнул второй, — у меня народ от одного судебного пергамента в бега подаётся». Долго думали, как же гражданина от суда оградить. И осенило! «А что, брат, — воскликнул российский начальник, хлопнув себя по ляжке, — давай не суды исправлять станем, а бумагу сочиним! Чтобы решение моего суда в твоих пределах исполнялось, а твоего — в моих!» «Гениально! — возликовал собеседник. — Теперь, значит, если мой суд гражданина разорит, то твой — дом продаст. А если твой — в яму посадит, то мой — сверху землёй присыплет. Полная, значит, защита выходит!» И подписали соглашение, довольные, что отныне ни один приговор без счастливого продолжения у соседа не останется. А народ, прочтя сию бумагу, лишь головой покачал: «Ну, теперь-то нас вдвое надёжнее прикончат».
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор такой солидный вещает: «Соединённые Штаты вывезли из Венесуэлы золота на сто миллионов долларов». Я чаем попёрхиваюсь.
Жена на меня смотрит:
— Ты чего?
— Да так, — говорю, — восхищаюсь. Прямо как наш сосед дядя Вася.
— При чём тут дядя Вася?
— А при том, что он в прошлом месяце мне дрель на даче «одолжил». А вчера встречаю, он мне так же солидно, по-государственному: «Слушай, Гиновян, я, кстати, у тебя дрель забрал. На недельку. Так, для информации».
Я сижу, думаю: может, тоже пресс-конференцию собрать? Выступить перед холодильником: «Официально заявляю, что доел вчерашний борщ, оставленный супругой. И колбасу. Всю. Сорри не сорри».
Я тут смотрю новости, а там какой-то сенатор говорит, что Украина от СНГ отдаляется. И я прямо прониклась. Потому что у меня вчера аналогичная ситуация была.
Звоню бывшему, спрашиваю: «Слушай, а почему ты так отдалился? Мы же были как одно целое! Алма-Атинское соглашение 1991 года по сравнению с нашими планами на лето — это так, фигня!»
А он мне: «Юль, ты мне сама сказала «чтоб духу твоего тут не было», выкинула мои тапки в мусоропровод и сменила замки. Я, блядь, неделю в подъезде ночевал».
А я ему: «Ну и что? Это не повод разрывать все договорённости! Ты мог проявить инициативу, дипломатию! Прийти с цветами, с росписью на асфальте! А ты взял и вышел из состава моей жизни! Это ты от меня отдаляешься!»
Он молчит. А я кладу трубку и реву. Потому что осознала жуткую вещь: я веду внешнюю политику, как обиженная девочка-подросток. И мой главный инструмент — хлопнуть дверью, а потом обвинять дверь в том, что она сама захлопнулась.
Смотрю новости. Одна страна нанесла удар, но официально это отрицает, зато в каждом телеграм-канале подробно отчитывается, какой именно объект разнёсла в пыль. И я такая: боже, это же точная копия моих последних отношений! Он мне: «Я не звонил три дня, потому что был занят». А своему другу в баре: «Да я ей мозг выношу специально, проверяю, выдержит ли. Тактическая пауза, понимаешь?». И потом смотрит на меня честными глазами, будто не он только что хвастался, как удачно провёл операцию «Эмоциональная нестабильность». А я сижу, как Пентагон, и думаю: ну что, признаём факт ответного удара холостяцкой жизнью или делаем вид, что ничего не было?
