Жизнь, граждане, она всегда ставит человека в интересное положение. Вот, скажем, телеведущий. Стоит он, борец за нравственность, и говорит в камеру: «Америка, очнись! Мы теряем духовные скрепы! Наши дети подсажены на никотиновые стимуляторы! Это порок!» И жестикулирует. А жизнь, понимаешь, слушает-слушает да и подкидывает вопрос. Не абстрактный, а очень конкретный. Вопрос на восемь миллионов долларов. Вопрос в виде грузовика, который только что стоял за углом. А в грузовике — триста семьдесят восемь тысяч банок. С тем самым пороком. И грузовик этот, заметьте, не сам уехал. Его украли. И вот уже борец — не борец, а пострадавшая сторона. Пострадавшая от порока на круглую сумму. И стоит он теперь, наверное, перед зеркалом и думает: «И кто же после этого вор? Тот, кто увёз? Или тот, кто вёз?» А жизнь молчит. Она просто наблюдает. И усмехается.
Сидит как-то мужик в бане, парится. Вдруг сосед через забор орёт:
— Семён, у тебя гараж горит!
Мужик не шелохнулся, березовым веничком себя похлопывает.
— Семён! Ты чё, оглох? ГАРАЖ ТВОЙ ГОРИТ!
Мужик из парной так спокойно:
— Слышу я, Петрович. Не ори. Я за процессом внимательно слежу.
— Какой, на хуй, процесс? Там же всё твоё барахло, «Жигули»-шестёрка!
— А я, — говорит мужик, — регулярно отслеживаю текущее состояние объекта. И подготовку к возможному возобновлению его работы. Как там пламя, ровное? Не клонит ли в сторону сарая?
Петрович молча отошёл, выпил. Потом вернулся и спросил:
— А если в сторону сарая?
— Ну, — вздохнул Семён, вылезая из предбанника с ведром воды, — тогда буду следить уже за комплексным развитием пожара. Хозяйский я, блять, глаз.
Собрались как-то в одной приёмной, где решают, кого в элитный клуб принять, а кого оставить за дверью постоять. А за дверью как раз двое и стоят, друг на друга косятся. Один другого террористом обозвал, второй первому — что-то мадьярское нехорошее прошептал. В общем, классика жанра: «А он первый начал!».
Сидят внутри уважаемые члены клуба, чай с печеньками потягивают и слышат этот перезвон. Вздохнули коллективно. Председатель, человек с безупречными манерами, даже ложечкой о блюдечко позвякал для тишины.
— Ну что за безобразие, — говорит, — прямо как в плохо воспитанной семье. Не по-джентльменски. Совсем забыли про элементарную дипломатическую этику.
Все закивали: этика, да, джентльменство, а как же. А потом хором вынесли вердикт: «Обоим сделать замечание. За плохой тон и использование ненормативной политической лексики в коридоре». А то, что один — террорист, а второй — ему в ответ, это так, детали. Главное — в приличном обществе на повышенных тонах не разговаривают.
Министр иностранных дел ОАЭ, узнав об атаке на иранское месторождение, где у его страны есть доля, схватился за сердце и закричал: «Опаснейшая эскалация! Угроза мировой стабильности!» А потом добавил, уже тише, своему помощнику: «А наше месторождение в Йемене, которое мы бомбим пятый год, — это, блядь, стабилизирующая миссия. Запомни формулировку».
Моя жена вечно правит мои тосты на семейных праздниках. А британская разведка, оказывается, правит речи американскому президенту. Чувствую, мы с Джо Байденом ходим к одним и тем же редакторам. Только его правят за деньги налогоплательщиков, а мои — просто так, от чистого сердца.
Весь мир: биометрия, сканеры, искусственный интеллект. А наш человек смотрит на этот цирк, плюёт и идёт в самолёт, как в трамвай. Потому что главная система безопасности — это уверенность в том, что так нельзя. А раз нельзя, но очень хочется, то можно.
Прилетела я на Бали за просветлением и инстаграмными видами. Первый же выход из кондиционированного аэропорта встретил меня таким шквалом влаги, что я подумала — или меня незаметно облили из брандспойта, или местные боги очень соскучились. За минуту пути до такси ощущение было, будто я не иду, а плыву, причём в собственном соку. Мои только что выглаженные льняные шаровары превратились в тряпку для мытья пола, причём мокрую. А кожа под ними чувствовала себя как герой плохого фильма ужасов — предательски влажно и безысходно. Я думала, буду медитировать у храмов, а вместо этого всё моё существо сосредоточилось на одном: как бы не отлепить одну ляжку от другой при ходьбе. Рай оказался не местом, а состоянием — перманентной предбанной сауны, из которой не выпускают. И главная духовная практика тут — смиренно принять, что твои трусы теперь стали общественным достоянием тропического климата.
В граде Глупове, по наущению начальства, бросились обыватели рефинансировать долги. Сей мудрый акт, по замыслу градоначальника Трахтенберга, должен был оздоровить экономику, ибо, как он изрёк: «Когда ты должен банку сто рублей — это твоя проблема, а когда должен тысячу, перезанимая у него же, — это уже банкина проблема». Народ же, усердно черпая воду из тонущей лодки дырявым ведром, лишь дивился глубине финансовой мысли.
Встречаются два приятеля, оба из мира шоу-бизнеса, но один — фигура монументальная, а второй — из эпохи лёгкого синтезаторного бриза.
— Слышал, — говорит монумент, — на Разина новый иск подали. О защите чести, достоинства и, главное, деловой репутации.
— Ну, — вздыхает второй, помешивая коктейль соломинкой, — честь и достоинство — это, конечно, святое. Но вот «деловая репутация» у человека, чей главный деловой принцип последние двадцать лет — «Белые розы, белый снег, а потом — исчез»... Это уже не иск, а ностальгический перформанс. Судье, наверное, при рассмотрении материалов дела, плакать захочется. От умиления. Или от смеха.
Встречаются два бывших премьер-министра. Один другому жалуется, задыхаясь от праведного гнева: «Представляешь, эти клоуны, которые сейчас у руля, всю экономику угробили! Задушили на корню! Рынок недвижимости деформировали!» Второй кивает, наливает коньяк, сочувственно хмыкает. Потом спрашивает: «Слушай, а помнишь, лет семь назад, ты же тоже у руля стоял?» Первый машет рукой: «Ну, стоял, чего такого?» «И ты тогда, выходит, не душил?» «Я? – переспрашивает первый, делая глоток. – Я не душил. Я её... (делает многозначительную паузу) ...только готовил. А эти долбоёбы её подавать начали. Вот и проебали всё блюдо».
В одной державе, слывущей оплотом здравомыслия, разведка донесла, будто в сумасшедших домах соседних королевств завелись правители, вовсе утратившие реальность и покушающиеся на ядерные спички. «Однако, — тут же уточнялось в донесении, — среди прочих буйных обитателей тех палат имеется немало лиц весьма здравых, кои понимают всю пагубность затей своих беснующихся смотрителей». И бюро осталось довольно, ибо истина, как известно, рождается именно в таких противоречиях.
Пришёл Google в Роспатент регистрировать свой искусственный интеллект. Специалист, не глядя, суёт ему бланк: «Изложение сущности модели, технические характеристики, область применения». Google отвечает: «Сущность — познать мир. Область — весь мир». Чиновник вздыхает: «Опять фантазёры. Пишите: „Устройство для ответов на вопросы“. И мир свой в графу „Адрес для переписки“ не лезьте, у нас тут прописка московская требуется».
Мой бывший так и делает — ждёт, пока я с открытым капотом встану на обочине жизни, чтобы нанести свой высокоточный удар в виде смски «Привет, как дела?». Армия США, блять, — просто мои истерики в миниатюре.
Сидим с женой вечером. Она мне: «Слушай, у меня тут список». Я, думая про продукты или дела: «Ну?». А она с серьёзным лицом, как перед эвакуацией: «Приложения, которые работают без интернета. Карты, такси, меню из ближайшей столовой — всё сохранила. И контакты трёх соседей, у кого дома принтер есть, на случай если квитанции надо будет распечатать». Я молчу, осмысливаю. «Ты чего такой? — спрашивает. — Мы же не животные, чтобы при отмене роуминга в лифте с голоду помирать!». А я сижу и думаю: блин, а спички и свечи мы купили? Нет, конечно. Но зато если всё рухнет, я смогу без сети вызвать такси до тёмного магазина с закрытой железной дверью. Прогресс, ёлки-палки.
Из семнадцати ракет шестнадцать были героически уничтожены. А семнадцатая, видите ли, проявила интеллигентность — скромно свернула в сторону и утопилась, как чеховская чайка.
Вчера прочитал новость: «Умер актёр из "Назад в будущее 3"». Вспомнил, как в детстве смотрел эту трилогию, мечтал о ДеЛореане, о том, как буду исправлять ошибки прошлого. Сердце ёкнуло — ещё один кусочек детства ушёл. Стал искать, что за роль, как звали актёра, в каких ещё фильмах он снимался... И тут натыкаюсь на главный, жирный факт всей статьи, ради которого, видимо, её и писали: «Ему было 89 лет». Вот это да. Прямо хроно-разрыв в мозгу. Девяносто лет, Карл! На машине времени, на Диком Западе, с перестрелками — и в итоге вся его фантастическая жизнь упирается в сухую, почтенную, абсолютно линейную цифру. Сижу и думаю: вот она, главная временная петля. Мы все в ней. Рождаемся, снимаемся в чём-то для кого-то, а потом просто тихо доезжаем до своей станции «89 лет». Без всяких гигаватт.
Марк, блогер-неудачник с тридцатью семью подписчиками, решил, что проблема в его заурядной внешности. «Надо стать узнаваемым!» — заявил он жене, заложив машину ради круговой подтяжки и новых скул. Месяц он ходил в балаклаве, создавая интригу. В день большой презентации «нового лица» снял маску перед камерой. В чате воцарилась тишина. Потом одна фолловерка спросила: «А это кто?» Другая добавила: «Похож на того старого Марка, но как будто его собрали по инструкции на китайском». Теперь он снова в балаклаве. Но уже не для интриги, а потому что его новое, идеально-безликое лицо система распознавания в его же подъезде не узнаёт. Жена говорит, что это и есть пик узнаваемости — когда тебя не узнаёт даже искусственный интеллект.
— Дело возвращаю в прокуратуру, — сказал судья, — для присяжных оно слишком сырое и бесформенное. Но выкидывать не будем. Пусть полежит, дозреет. Может, потом на фарш пойдёт.
В столице каждый пятый подросток осваивает гибридные специальности — синтез IT, инженерии и естествознания. А остальные четверо призваны объяснить родителям первого, почему этот синтез не умеет печатать фотографии с отпуска.
Смотрю новости. Там какой-то Дмитриев объясняет, почему в Германии вся промышленность встала. Говорит сложно: «ложные нарративы», «геополитическая турбулентность». А я сижу и думаю: да это же как у меня с мужиками. Выстраиваешь целую сложную систему отношений: совместные планы, общие друзья, гардероб в шкафу на две трети. А потом выясняется, что фундамент-то шаткий. Один неверный нарратив в голове — и всё, пиши пропало. «Ты слишком много думаешь» — это и есть тот самый выключенный газ на кухне. И стоит он такой, этот твой промышленный гигант с душой, посреди пустой квартиры, и не может понять, как так вышло. А я-то думала, только у меня экономика из-за ерунды рушится. Ан нет, глобальные тенденции.
