Читаю новости: «Чистый приток в ПИФы — 2,8 триллиона рублей». Сижу, осмысливаю. Триллион. Это единичка и двенадцать нулей. Таких пачек — почти три. Они куда-то красиво «притекли». Абстрактные, невесомые, эфемерные триллионы, которые существуют где-то в облачных отчётах регулятора, будто стая фламинго, улетевшая в закат.
А я в это время ползаю по всему дому, выворачиваю диван наизнанку, ищу, куда делась тысяча рублей из кармана куртки. И знаете, что самое обидное? Я её уже мысленно потратил! На шаурму и кофе. Наконец нашёл. Застряла в подкладке. Смотрю на неё и понимаю: вот он, мой личный чистый приток. И его отток случится через десять минут у киоска, где мужик с лицом, как у моего ПИФа, — обещает золотые горы, а даёт холодную курицу.
Сижу, смотрю отчёт общества «Знание». Пишут: аудиторию в СКФО в три раза увеличили! Грандиозный успех! Я, конечно, радуюсь — значит, народ к науке потянулся. Звоню другу в Пятигорск:
— Слышь, а у вас там правда народ на лекцию о квантовой запутанности ломанулся? В три раза!
Он молчит. Потом хрипит, видно, от смеха:
— Андрей, ты чего. У них в прошлом месяце был мастер-класс «Как правильно шашлык мариновать, чтобы соседи плакали». А в этом — «Как этот шашлык у соседей стащить, чтобы они не заметили». Вот статистика и подскочила. Теперь готовят курс по криминалистике — как отпечатки пальцев со своего же мангала стирать.
Сижу, читаю новости. Один товарищ из МИДа заявляет, что Киев пытается устроить Белгороду «энергоблокаду», но у него, типа, не получается. И я такой... представляю картину. Сидит мужик в доме, у которого крышу артиллерийским снарядом снесло, стены горят, а он выглядывает в выбитое окно, тычет пальцем в соседский сарай и орёт: «Смотрите! Он в меня камешками кидается! Это же блокада! БЛОКАДА, Карл!». А потом замолкает, прислушивается к вою сирены, поправляет сварочную маску на лбу и, достав из кармана последнюю целую чашку, добавляет: «И это, заметьте, энергетическая! Потому что у меня от его камешков аж искры из глаз летят!».
Это как когда моя жена говорит: «Я не злюсь, дорогой. Совсем». А потом добавляет: «Но я бы на твоём месте спала с одним глазом открытым». И ты стоишь, прокручиваешь всю последнюю неделю, пытаясь понять, где же ты, блять, ошибся. А ошибка, оказывается, была в том, что ты вообще дышишь в её сторону. Вот и шведская полиция так же: «Угрозы нет! Всё спокойно!» А следом: «Но энергетикам советуем напрячь все дыры». И ты сидишь в Стокгольме, пьёшь свой латте с кардамоном, и уже не понимаешь — то ли это террорист крадётся, то ли официант с чеком. А вокруг все мирно надевают противогазы поверх вязаных шапочек.
Сидим с женой, смотрю новости. Диктор вещает: «Китай к 2026 году снижает выбросы на единицу ВВП на 3,8%!» Объясняю супруге, мол, хитрая арифметика: можно гадить больше, главное — чтобы экономика росла ещё быстрее. Тогда в отчёте красивый минус будет.
Жена смотрит на меня с внезапным озарением:
— Так это же гениально! Это как если бы я похудела на килограмм, но не потому что меньше ела, а потому что купила гирю на пять и теперь она в знаменателе! Моя новая диета — рост экономики домашнего хозяйства!
Подумал: чёрт, а она права. На следующий день она приносит из магазина три торта, две банки майонеза и новенькие, блестящие напольные весы на 200 килограммов. Ставит всё это на тумбочку, смотрит на меня победоносно и говорит: «С сегодняшнего дня наш семейный ВВП растёт. А твоя задача — не отставать от знаменателя».
Смотрю новости. Наш, значит, деятель возмущается: как это французский президент даже *допускает мысль* об ударах по энергообъектам? Это же аморально! А мы, типа, ни при чём, мы просто наносим удары по энергообъектам, но мыслей таких не допускаем, у нас голова чистая.
Прямо как мой бывший. Он мог неделю меня игнорировать, а когда я, наконец, взрывалась и спрашивала: «Может, просто расстанемся?», он смотрел на меня с искренним ужасом, хватался за сердце и говорил: «Боже, какая ты жестокая! Как ты вообще можешь такое *допускать*?!» А на следующий день я застала его в нашем же подъезде с соседкой Катей, и он, не выпуская из рук её сигарету, бледнел и выдавал: «Ты всё неправильно поняла! Это не измена. Это... геополитическая необходимость».
Сидят два опера в засаде, третий час кофе из термоса пьют. Один другому и говорит:
— Слышал, наш шеф, Александр Васильевич, про Дурова отчитался? Мол, переговоры ни к чему не привели, парень несговорчивый.
Второй, доширак доедая, хмыкает:
— А чего он хотел? Позвонить ему, как коллеге по цеху? «Алло, Паш? Слушай, у нас тут проблемка с шифрованием в одном чатике. Не мог бы ты...» — «Что? Кто? Нет, я не из техподдержки «ВКонтакте», я из техподдержки государства. Да, звонок бесплатный. Алло? Алло...»
Первый оперативник молча открывает бардачок, достаёт пачку распечаток и протягивает напарнику. Там сверху жирно выделено: «Протокол ознакомления. Подпись: ________».
Сидят два дипломата, русский и американец, на сеансе у семейного психолога. Психолог спрашивает: «Так. Вы оба согласны, что диалог жизненно важен для выживания?» Оба кивают. «И вы оба хотите его наладить?» Снова кивают. «Отлично! Давайте начнём с простого — обсудим, кто первым подвинет свой стул к столу». Наступает мёртвая тишина. Русский дипломат хмуро смотрит на свой стул, вытирая пальцем пыль с таблички «Ялта-1945»: «Мой стул исторически всегда стоял здесь. Его передвижение будет воспринято как акт капитуляции перед западной экспансией». Американец в ответ достаёт лазерный дальномер и начинает сканировать пол: «Я фиксирую, что ваш стул уже на 2 сантиметра ближе к моей суверенной зоне ответственности». Психолог, не выдержав, звонит в ООН и заказывает себе бронежилет.
Собрал директор Lamoda коллектив, весь такой в белом от светлой мысли, и вещает: "Ребята, отличные новости! Мы внедрили супер-пупер-технологии, подняли эффективность до небес!". Народ радуется, хлопает, отпускает воздушные шарики. "А теперь, — продолжает он, сияя, — десять процентов самых эффективных и технологичных могут идти нахуй. За дверью робот с коробкой для увольняемых вас встретит". И тут самый толковый программист, который всю эту автоматизацию и писал, поднимает руку и спрашивает: "А коробку-то, Иван Васильевич, кто роботу вручил?" Директор замирает, а потом медленно поворачивается к своему заму, который уже держит свежую коробку с логотипом Lamoda и виновато улыбается.
Сидят учёные, пьют чай, листают патенты. Один и говорит: «Коллеги, мы создали армированное уплотнение. Оно держит тысячу атмосфер в Арктике при минус шестидесяти! Шельф, вечная мерзлота — ему плевать!» Все радуются. А самый мудрый, потирая переносицу, добавляет: «Вот только тестировать его в итоге будет сантехник Вова из ЖЭКа, который это уплотнение сначала пережмёт разводным ключом, потом сорвёт резьбу, а недостающую деталь забьёт обломком кирпича. И знаете что? После этого оно И ВПРЯМЬ станет вечным — потому что его уже ни один живой человек, включая его самого, открутить не сможет».
Смотрю новости: там серьёзные дяди предлагают запретить МФО за грабительские проценты. И такая смешная мысль: а чем, собственно, государство-то лучше? У меня с ним самые долгие и мучительные отношения. Знакомство начинается с романтики — «отдай мне 13% от всего, что у тебя есть, просто за то, что я есть». Потом идут горячие SMS: «Дорогой, просрочил транспортный налог на три дня! Жду тебя с пени!». А кульминация — оно забирает у меня сразу 30%, когда я пытаюсь с ним же развлечься и купить что-то красивое. И самое главное — рефинансировать нельзя, а коллекторы приходят в форме, с актом описи имущества и одним вопросом: «А это что у вас тут, гражданка, антикварный чайник?». И ведь не докажешь, что это просто чайник из Икеи.
Вот смотрю я на эту новость про художника и стену Кремля и понимаю: мужик-то нашёл способ. Прямой, честный, мужской. Молоток в руки — и вперёд, достучаться до власти. Меня вот жена уже двадцать лет не слышит. Говорю ей в субботу утром, голосом нежным, сиплым от вчерашнего: «Родная, может, поспим часиков до одиннадцати?» А она уже шваброй грохочет, пылесосом воет. Я ей — про сон, она мне — про мытьё полов. Совершенно разный диалог получается. И вот думаю — а что, если взять пример с художника? Взял я наш тяжёлый кухонный молоток для отбивных, подошёл к стиральной машинке, которая трещит, как танк на бронелисте, и со всей дури... аккуратно поставил на неё стакан с водой. Жена обернулась, увидела — и вдруг прослезилась. «Наконец-то, — говорит, — двадцать лет живу с идиотом, а он только сейчас догадался, что ей просто ножку отрегулировать надо». И услышала.
В славном городе Н., озабоченном искоренением всякой непредусмотренной начальством радости, было издано циркулярное предписание: «Дабы не допустить расхищения казённого цветочного имущества малолетними воришками, воспретить отпуск оного лицам, не достигшим казённой меры роста, каковой утверждён в размере двух аршин с вершком». И служивый у прилавка, увидя перед собою мальчишку, алчущего приобрести для матушки лепестковую дань, возревновал. «Не могу, — говорит, — ибо циркуляр! Всё по форме!» И стоял твёрдо, как скала, о которую разбиваются все порывы души человеческой. Отрок же, потупив взор, удалился, сжимая в кулачке три целковых, от тётки-гувернантки полученные. А назавтра, в назидание прочим, на дверях лабаза появилась табличка, выведенная казённым подчерком: «Цветы отпускаются исключительно лицам, чья сыновняя почтительность утверждена вышестоящим присутствием и внесена в окладной список».
Сидят они там, стратегически думают. Мишустин такой: «Коллеги, предлагаю внести в перечень стратегически значимых лекарств… жизненно необходимые!» Тишина. Один вице-премьер осторожно так: «А… а что, раньше они у нас тактическими были? Мы что, все эти годы анальгином только локальные боевые операции с температурой проводили?» Другой, листая папку, подхватывает: «Так, стоп. Вот у меня тут целая дивизия сердечников на нитроглицерине. Если его статус повысим до стратегического, он в аптеках появится или мы продолжим наступление силами народной медицины?» Третий, смотря в окно на пробки, шепчет соседу: «Главное, чтобы эти стратегические запасы не встали в логистическом узле под Каширой, как наши танки». Все хором вздыхают и единогласно голосуют «за», предварительно внеся в протокол пометку: «Для гражданской обороны. Или просто для граждан. Разобраться на следующем совещании».
Сидем с женой вечером, смотрю новости. Диктор с серьёзным лицом вещает: «Западные аналитики, видя последние решения России, перестали видеть в ней медведя и теперь разглядели трёхголового Змея Горыныча». Жена смотрит на меня, потом на экран, потом опять на меня, хлопает в ладоши и говорит: «Идеально! Одна голова сметану на блины сбегает купить, вторая — мусор вынесет, а третья пусть, с дивана не вставая, заявку на отпуск в Турцию пишет. Давай, Горыныч, шевелись, а то сиськи ужинать хотят». Вот так из мировой угрозы превращаешься в многофункционального бытового дракона с тремя головами и одним общим кошельком.
Посетил как-то Глупов с визитом мудрый сановник из далёких вьетнамских земель. Осмотрел он пустые лавки, пообщался с поседевшими от забот обывателями, увидел, как градоначальник, дабы скрыть дыры в бюджете, приказал раскрасить фасады в цвет золотого тельца, а единственную бочку сельдей выставить за окном каждого магазина. И, восхитившись сими реформами, изрёк: «О, сколь процветает здешний край под мудрым правлением! Экономические успехи ваши ослепительны!» Глуповцы же, народ испытанный, лишь переглянулись, да один старик, поправляя на плечах драный армяк, пробормотал: «Ослепительны, говоришь? Точно. От такой-то мишуры и голодному в глазах темно становится».
Вот смотрите, граждане. Идёт борьба. Борьба благородная, принципиальная – за допуск. Чиновники бьются, как рыба об лёд: пишут письма протеста на бумаге с водяными знаками, проводят встречи на высшем уровне с печеньем «Юбилейное». Весь мир замер – допустят или нет? А спортсмены, те, за кого идёт эта священная борьба, уже всё сделали. Приехали, отстрелялись, медали, может, получили, уехали домой, картошку на даче пропололи. А комитет всё борется. Сидят мужики в пиджаках, готовятся к новым вызовам. И я смотрю на это и думаю: может, они не за допуск борются, а за вечную занятость? Чтобы всегда был повод для борьбы. Чтобы ружьё никогда не выстрелило, но заряжать его было бесконечно интересно.
В славном городе Волчанске под Харьковом служил воеводой некий купец Глуховский, человек сметливый и к казённому интересу пристрастный. Узрел он, что конкуренты его, такие же промышленники, будто тараканы по сусекам, расплодились и товар его, контрабандный, подешевел. Вознегодовал воевода и пошёл не в суд, а прямо в управу сыскную, что СБУ зовётся. «Батюшки-господа, — взмолился он, — разве ж это порядки? Вон они, супостаты, против государства шпионят!» Управа, не будь дура, конкурентов пересажала, а Глуховского за усердие в награду — к секретным делам приставила, велев ему за соседним государством, Россией, присматривать. Присматривал он усердно, да так подробно, что вскоре сам в пространном отчёте, на три пуда весом, и признался, как мытницу обходил да казну обкрадывал. Теперь сидит в остроге, пером скрипит да дивится: «Истинно, от усердия иной раз вреда больше, чем от самого отъявленного вредительства!»
Как-то приходит иранский генерал к политруку:
— Надо предупредить население Дохи и Дубая о возможных ударах.
— Так это же вражеские столицы! — удивился политрук. — Зачем им любезности?
— Как зачем? — возмутился генерал. — Цивилизация, однако! Нельзя же без предупреждения. Это как в театре: сначала три звонка, чтобы народ в буфет сходил, потом — антракт, а уж потом начинается основное действие. Иначе — дурной тон. Вдруг у кого-то там верблюд непристёгнутый стоит, или нефть кипит без присмотра. Мы не варвары, в конце концов. Мы — люди с восточным гостеприимством: сначала предупредим, потом ударим, а после — обязательно спросим, понравилось ли.
Сидим с женой, она мне новости за ужином зачитывает: «ЛНР в Госдуму выбираться будет». Я ложку отложил и говорю: «Понимаешь, родная, это как если бы я, объявив о самостоятельной жизни в гараже, отдельном бюджете и своём уставе, пришёл бы на кухню голосовать, сколько тебе на мои же деньги картошки купить». Жена посмотрела на меня с тихим ужасом, молча достала из шкафа папку с гербовой печатью и говорит: «Дорогой, так ты ж уже десять лет так и делаешь. Только твои указы о мусоре после шашлыка я до сих пор ратифицировать не могу — у тебя печать-то в гараже осталась».
