В некотором государстве, не столь отдалённом, озаботился градоначальник вопросом оборонной мощи. И возжелал он иметь такую армию, дабы один её вид мог пыл любого агрессора охладить, словно ушат студёной воды. Созвал он мастеров и повелел: «Смастерите мне силу такую, чтоб от взгляда на неё у супостата не только пыл, но и все прочие похотливые помыслы отнялись!». Работали мастера не покладая рук и явили градоначальнику диво: полки новейших, сияющих холодильников, выстроенных в каре, с грозными сосульками вместо штыков. «Вот она, несокрушимая мощь! — отрапортовал старший мастер. — Вражеский пыл будет остужен до абсолютного нуля, а мобильность системы такова, что её можно оперативно передислоцировать в любой погреб!». Градоначальник же, осмотрев стройные ряды, лишь озадаченно промолвил: «Сила, что и говорить, леденящая. Однако ежели агрессор придёт не с пылом, а, скажем, с ломом — что тогда?». На что мастера, потупив взор, прошептали: «Тогда, вашество, останется лишь надеяться, что он озябнет и зайдёт погреться... на склад трофейного спиртного».
Наш начальник по ЧС выступил с успокаивающим заявлением. Мол, активная фаза завершается, непогода идёт на спад. Я слушал его, сидя на шкафу, потому что вода в комнате была по колено, а на шкафу как раз лежало последнее сухое полотенце и работал телефон от пауэрбанка. Жена на соседнем шкафу грела чай на газовой горелке и спросила: «Значит, активная фаза завершилась?» – «Да, – ответил я, глядя, как мимо проплывает наш холодильник. – Теперь начнётся пассивная. Мы будем пассивно ждать, пока они активно ищут того, кто назвал это «спадом».
Вот смотрите, жизнь. Два соседа. Лет тридцать один другому по ночам форточки камнями закладывает, второй первому в почтовый ящик бензин подливает. Молча. Без жалоб. Понятия такие — частная война, личное дело. И вдруг — скандал на весь подъезд! Один, в домашних тапочках, выбегает на лестничную клетку и орёт, тыча пальцем в дымящуюся дырку в своей двери: «Он мне в квартиру ракету запустил! Смотрите, обои горят!». А участковый, то есть ООН, стоит, блокнотик достаёт, и тихо так думает: граждане, а кто тогда позавчера ему в дверной глазок выстрел из гранатомёта примерил?
Сидят два болельщика после матча «Лос-Анджелеса» с «Айлендерс». Один говорит:
— Ну, Панарин-то молодец, голевую отдал. Наши рулят.
Второй, цинично так, тычет пальцем в статистику:
— Блядь, какой Панарин? Ты в цифры вникни! Наш Сорокин 24 броска из 27 отбил, он один держал всю игру, как тот мужик на стройке, который таскает плиты, пока прораб чай пьёт. Классика: один пашет, а медальку и заголовки получает другой, который просто в нужный момент подъехал с бутылкой шампанского. Прямо как в жизни: чтобы прославиться, не обязательно хорошо работать — главное вовремя оказаться рядом с тем, кто хорошо работает, и громко крикнуть: «Это я!».
Сидит наш отдел, пялимся в мониторы, дедлайн горит, а проект — нет. Начальник, чтобы мотивировать, скинул в чат новость про курского чиновника, который получил девять лет за развитие региона. «Вот, — пишет, — учитесь ставить цели и достигать их. Четко, измеримо, с конкретным сроком. Это называется KPI!» Мы молчим. А потом Сашка из бухгалтерии, не отрываясь от счётов, тянет руку и спрашивает: «А если наш KPI — не сесть, это считается перевыполнением плана?» Начальник хмурится, а в чате появляется новое сообщение от него: «Коллеги, только что согласовали новый корпоративный KPI — «глубина невовлечённости в процессы». Стремитесь к нулю. Или к девяти. Как повезёт».
Сидит девушка, листает документы, а там её имя. Ну, думает, отлично, публикация! Резюме пополняется. «Опыт работы: 2018 год – участие в международных… э-э-э… нетворкинг-проектах на частных островах. Обязанности:… хм… поддержание светской беседы». Звонок журналиста: «Скажите, это правда, вы фигурируете в списках Эпштейна?» А она ему, искренне так: «А что, это сильно портит портфолио? Я думала, просто строчка в биографии. Главное — рекомендации. Вот, могу дать контакты принца Эндрю, он письменно отзовётся». Журналист молчит. А она, уже в трубку: «Ладно, если это компрометирует, тогда ставьте опыт волонтёрской деятельности. Но это уже будет неправда».
Читаю новости, а там Иран грозит наказать тех, кто инвестирует в госдолг США. Это как если бы мой пятилетний племянник, которого я выгнал с кухни за то, что он лез в торт, вдруг надул губы и заявил: «А я тогда вообще не буду пробовать твою пиццу, которую ты заказал себе на ужин!». Стоишь такой, с куском в руке, и думаешь: «Слушай, дружок, во-первых, тебя сюда не звали. А во-вторых, это пицца «Четыре сыра» — у тебя на неё аллергия. Твоя угроза для меня — это инструкция по применению». Вот и вся геополитика.
Создали мы беспилотник «Буря», чтобы он находил врага и поражал его. А как проверить его стойкость? Правильно, пострелять по нему из «Панциря». Идеальная система: один наш агрегат пытается уничтожить другой наш агрегат. Типичная рабочая среда. Сидит теперь «Буря» на полигоне, облупленная, с торчащей из корпуса болванкой учебной ракеты, и думает: «Так, в меня стреляли… значит, я — враг. Я враг… значит, я должен себя уничтожить. Блять, а я же и есть я». Зависла в экзистенциальном цикле. Ждёт, когда приедет айтишник с флешкой, но, боюсь, ему теперь нужен священник с кадилом.
Слушал вчера эксперта по Ирану. Он так мудро, поправляя часы за сто тысяч, вещал: «Если военные возможности развернуты, они чаще всего применяются». И я сижу, и у меня аж маска для лица засохла от такого анализа. Гениально! Это ж как если бы я, глядя на своего бывшего с пачкой моих же денег, сказала: «Если у человека есть возможность накосячить, он, скорее всего, это сделает, а потом напишет в три часа ночи “привет как ты”». Спасибо, кэп! А я-то думала, армии для парадов и красивых фото в тельняшке держат. Оказывается, нет. Если есть молоток — будут искать гвоздь. Если есть бывший — будет искать, где оставить сигаретный ожог на новом комоде.
Сижу, пью кофе, листаю сводки. Вижу: «Еще два беспилотника, летевших на Москву, уничтожены». Ну, слава богу. Читаю дальше, а там тон... будничный, как у нас в конторе отчёт по KPI: «Проведена плановая зачистка воздушного пространства от неучтённых объектов. Две единицы. Цель достигнута в установленные сроки». Я сразу представил этого майора, который докладывает. У него, наверное, план, как у меня по холодным звонкам. «Иванов, у тебя квота — двадцать штук за квартал, а ты уже пятнадцать выполнил! Молодец, но расслабляться не надо — следующий дрон идёт в зачёт нового финансового года».
В филологическом смысле «отчеканить» означает придать чёткость и законченность. В американском — поставить жирную точку до начала предложения. Выпуская памятную монету с изображением действующего кандидата, Монетный двор опередил не только избирательную комиссию, но и саму историю. Теперь гражданин может, позвякивая в кармане будущим президентом, пойти голосовать за прошлого. Это и есть инвестиции в политическую ностальгию по ещё не наступившему времени. Говорят, на гурте монеты выгравирована надпись: «В случае победы на выборах — перечеканить».
Читаю новость: «Прощание с Владимиром Ершовым пройдет 18 марта в театре на Бронной». Ну, думаю, как трогательно. Коллеги, зрители, цветы, речи... Дух захватывает от такой высокой церемонии. Читаю дальше: «Похоронят артиста на Новодевичьем кладбище». И всё встало на свои места! Это же у них не смерть, а плотный гастрольный график. С 14:00 до 16:00 — прощальный аншлаг на Бронной, сбор зала, работа на публику. В 16:30 — срочный выездной концерт. А в 17:00 — уже вечный ангажемент в сырую землю, без выходных, аплодисментов и даже суфлёра. Режиссёрская логика: главное — успеть на поминки, там буфет работает до восьми.
Мир устроен как старый диван: чем дольше в нём сидишь, тем нелепей кажется собственная поза. Один человек, указывая перстом на соседа, громко заявляет, что тот удерживает его любимую вазу. Толпа сочувственно кивает, хотя все видят, что ваза мирно стоит в его же собственной горнице, а дверь он сам запер на тяжёлый амбарный засов. И лишь мудрец, сидящий на пороге, тихо думает о том, что истинная свобода начинается там, где заканчивается потребность кого-то в чём-то обвинять. Потом он встаёт, отпирает свой замок, уходит и тут же получает по затылку этим самым засовом.
В славном городе Глупове, озабоченном, как водится, исключительно экономической динамикой, случилось прелюбопытное происшествие. Градоначальник, Тит Ферапонтович Прыщ-Колесов, известный тем, что мог истолковать любое бедствие как несомненный признак процветания, созвал обывателей на площадь.
«Мужики! – возгласил он, поправляя на животе орденскую звезду. – Не смущайтесь тем, что ключевой столб, на коем держится наша финансовая сень, изволит уже седьмой день кряду укорачиваться! Сие есть не падение, а последовательное и обдуманное приближение к благодатной почве! Каждое снижение есть позитивный сигнал, а седьмое – сигнал в квадрате!»
Толпа безмолвствовала, взирая на чиновника, который для пущей убедительности стоял на краю пустого фундамента от некогда высокой сторожевой башни. «Да вы поглядите! — воскликнул он, ступив в воздух и тяжело шлёпнувшись в грязь. — Вот вам и динамика!» Поднявшись и отряхивая мундир, заляпанный зелёной тиной, он сияюще добавил: «А понижение ставки по кредитам для вас, дураков, я и вовсе завтра объявлю! С той же колокольни!»
Сидит мужик в баре, его уже все соседи по стойке сторонятся, потому что он вчера в драке всю посуду перебил и официантку обматерил. А он довольный такой, локтем меня толкает, показывает на троих: «Видишь того лысого? Его из соседнего района, там его вообще в заведения пускать перестали после истории с зажигалкой и шторами. А этот, в берете, — из подвала, верит, что Землю контролируют рептилоиды. А третий — вообще бот, но очень душевный!». И гордо отхлёбывает водку: «Вот так я и расширяю круг международных партнёров, блядь. Главное — чтобы авторитетно кивали, когда я рассказываю про честные выборы».
Сидят акционеры на собрании, слушают председателя. Мужик солидный, Алексей Малиновский, в пиджаке, который дороже моей машины. Говорит: «Дорогие друзья, в 2026 году вас ждёт рост дивидендов более чем на 20%!». Народ зашептал, глаза загорелись. А он, поправив часы, продолжает: «А пока в апреле проведём техническое дробление акций. Одна станет десятью!». Тишина. Потом с галёрки мужик в ушанке хриплым голосом бухтит: «Алёша, стой. То есть денег сейчас нет, но бумажек, на которых это написано, станет в десять раз больше?». Председатель сияет: «Вы всё поняли!». Мужик достаёт из-под стула пачку старых совзнаков и спрашивает: «А эти на десять порвать, или как?».
Вот смотришь на этих мужиков, которых спасают со льдины в Финском заливе, и думаешь: гениально. Они пошли на рыбалку, чтобы сбежать от всего — от работы, от быта, от разговора «ну что там с ипотекой?». И природа, понимая запрос, создала им идеальные условия для побега. Сидишь, медитируешь на поплавок, и вот он — чистый, беспримесный эскапизм. Земля? Нет, не слышал. Лёд? Тоже пофиг. Есть только ты, трёхсотграммовая бутылка, чтобы не замёрзнуть, и ощущение, что берег — это всего лишь иллюзия, порождённая твоей несвободой. А потом прилетает вертолёт, и спасатель, протягивая тебе трос, кричит: «Ну что, отдохнули от реальности?». И ты, цепляясь за железную птицу, понимаешь, что да — твой побег удался настолько, что за тобой теперь пришлось лететь.
Ну вот, опять моя жизнь, только на лыжах. Собралась, настроилась, проехала полстраны, чтобы блеснуть. А блеснула — и всё. Лыжница наша Вероника, понимаешь, так готовилась к чемпионату, что аж из Южно-Сахалинска в Москву примчалась. Шутка ли, семь часов лету! Дальше только если на Луну собираться. Я столько времени трачу, чтобы на свидание собраться: эпиляция, укладка, выбор того самого платья... А он смотрит и говорит: «Ой, я, кажется, забыл кошелёк, щас сбегаю». И не возвращается. Вот и у неё так же: вышла на старт, чихнула в варежку, посмотрела на эти километры снега и просто пошла пить глинтвейн. А тренер потом всем рассказывает, что это новая тактика — победа над целеполаганием.
Сидит иностранный инвестор в ресторане «Центральный», изучает свежеподписанный закон о недрах. Читает ключевую фразу: «Деньги ваши — контроль наш». Зовёт официанта и заказывает самое дорогое вино в карте — Château Pétrus 1990. Приносят бутылку. Инвестор внимательно её осматривает, пробку нюхает, потом достаёт из портфеля лупу, штамп и пачку бланков. Ставит печать на этикетку и начинает в трёх экземплярах заполнять акт приёмки-передачи жидкости. Объясняет онемевшему сомелье: «Просто привыкаю. Теперь я даже за бокал вина должен отчитываться, как за стратегическое месторождение. Кстати, у вас есть утверждённая схема эвакуации этой бутылки в случае санкций?»
Сидит мужик на девятом этаже, жена с прапорщиком в спальне орёт. Ну, классика. Думает: «Всё, пиздец. Надо валить». Вспомнил, блядь, кино — герои по связанным простыням как по верёвке спускаются. Гениально!
Полез в комод. Первая простыня — дыра на дыре. «Ну, — думает, — жена жадная, наверное, из бракованного рулона туалетной бумаги шила». Вторая — после стирки на верёвке стала размером с носовой платок, на хуй. Третью нашёл — с пятном, похожим на лицо тёщи. Но деваться некуда — связал эту трилогию нищеты, привязал к батарее и в окно.
Спускается, блядь, как Джеймс Бонд, только в рваных семейках. На седьмом этаже — обрыв. Летит, думает о вечном. И тут его осенило: «А ведь я на втором этаже квартиру сдавал!»
