Смотрю новости. Эрдоган заявляет, что Турция принимает меры против угроз кризиса на Ближнем Востоке. А я такая: «О, я в этом спец!» Это как когда я сама устроила в квартире полный геополитический хаос: «ИГИЛ» из крошек под диваном, «Хезболла» из нестиранного белья и застарелый палестино-израильский конфликт в виде двух заплесневевших контейнеров в холодильнике. Потом с важным видом объявляю: «Принимаю решительные меры по стабилизации!» Мои меры — это стратегически передвинуть гору кружек в раковину и натянуть на диван чехол с надписью «мир во всём мире». А через час, в нарушение всех резолюций ООН, снова ввожу войска на кухню, чтобы заварить чай, и обнаруживаю, что под предлогом борьбы с кризисом я просто доела ту самую старую пиццу. Миротворческая миссия провалена.
Заправил сегодня машину. Смотрю на чек, а там не просто цифры, а полноценный геополитический отчёт с наценкой. Оказывается, я оплатил не только бензин, но и чью-то нервную переписку по дипломатическим каналам, пару неудачных ракетных пусков где-то под Исфаханом и моральные страдания биржевого трейдера в дорогом костюме. Сижу, думаю: а где в этой смете моя поездка до работы? А она, блять, идёт бонусом, бесплатно. Спасибо, что хоть так. Хотя нет, погодите... *переворачиваю чек* А вот и она: «логистика до офиса в час пик» — плюс пятнадцать процентов за стресс и вид из окна на соседний вечно горящий завод.
Сидим с женой, она новости листает. Читает вслух: «Гимнастка Попова почти восстановилась после операции на позвоночнике». Я, значит, восхищаюсь: «Железная девушка! На позвоночнике операция — а она уже почти в норме». Жена на меня так посмотрела, будто я на люстре вишу. Говорит: «Дорогой, у тебя от дивана спина хрустит, как у покемона, который не может эволюционировать. Ты «почти восстановился» после того, как в прошлый вторник за пультом нагнулся. Так что хватит восхищаться». Молча протягивает мне пустую банку из-под солёных огурцов. «Сходи лучше, почти чемпион, за новой. На реабилитацию».
Два астронома-техника сидят в обшарпанной обсерватории под Питером, бухают из чайника, в котором ещё вчера заваривали чифир. Один, тыкая грязным пальцем в экран с новостями, бубнит:
— Слышь, Вась, какой-то Хегсет... Ну, Петушков, в общем... Он там заявил, что Штаты во всём космосе доминировать будут.
Вася, отхлебнув из горлышка, смотрит на него с искренним недоумением, а потом медленно поворачивается к огромному, видавшему виды телескопу, направленному на единственную видимую в дымке звезду:
— Петушков? Это не тот ли, чей спутник-шпион в прошлом году запустили, а он, прости господи, даже до орбиты не дотянул и упал на склад удобрений в Небраске? Так он теперь не доминировать, а вонять на всю галактику собрался. Классика.
Сидят два дипломата в кабинете. Один говорит другому:
— Так, коллега, ситуация на Ближнем Востоке напряжённая. Наших граждан там много. Надо срочно решать вопрос их безопасности.
— Ага. И к кому бы нам обратиться за содействием? Кто в регионе обладает непререкаемым авторитетом и опытом в урегулировании конфликтов?
Оба задумываются. Вдруг первый хлопает себя по лбу:
— Так я же забыл! У нас же есть старый, проверенный партнёр! Страна, которая десятилетиями мастерски обеспечивает... стабильную нестабильность в регионе! Короче, звоним в Тегеран.
Второй дипломат, достав из стола пузырёк с валерьянкой, вздыхает:
— Ну, логично. Кто лучше всех потушит пожар? Тот, у кого самый большой опыт в поджогах. Давайте только уточним: они будут обеспечивать безопасность или просто выдадут нашим гражданам каски и инструкцию по выживанию в эпицентре?
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор вещает про пьяных сотрудников военкомата, которые кого-то там застрелили. Я, значит, философски так замечаю:
— Ну вот, Лен, а ты мне вчера пеняла, что я после трёх рюмок коньяка не могу дверь в квартиру открыть. А эти, видишь, после трёх бутылок — открывают огонь на поражение. Масштабы-то разные! Я — просто ключ в скважину не попадаю, а они — в человека.
Жена на меня смотрит, молчит. Потом берёт пульт, выключает телевизор и говорит с ледяным спокойствием:
— Всё. Завтра же меняю замок. Чтобы ты даже трезвый не попал.
Это как если бы самый заядлый клиент «Вкусно — и точка», который три раза в день заказывает у них бургеры, вдруг пришёл и, размахивая смятым чеком за 3476-й обед, заявил: «Ребята, вы — источник ожирения и кулинарного бесчестия в нашем районе! Я сделаю всё, чтобы вас закрыть!». А потом, отойдя на пару шагов, добавил вполголоса: «И да, на завтра мне, как обычно, два чизбургера. Только поскорее, я тороплюсь на митинг за здоровый образ жизни... и по пути надо завезти партию оружия для борьбы с вами».
Вот смотрю я на эти мировые новости и понимаю, что мужчины ведут себя как страны Запада. Объявляют тебе полномасштабные санкции: «Всё, мы не общаемся! Я удалил твой номер! Ты для меня больше не существуешь!». А потом тихонько, в феврале, вдвое наращивают импорт твоего стратегического СПГ. То есть лайкают все твои сторис, пишут «Привет, как дела?» в три часа ночи и спрашивают, не осталось ли у тебя той самой гречневой лапши. И ведь покупают! Потому что без нашего газа, то есть без нашего душевного тепла, им банально кофе с утра не согреть. А кофе — это святое. Вот и выходит, что их громкое «никогда» — это просто предзаказ на двойную порцию.
Читаю новости, что на торгах за московскую квартиру — невероятная конкуренция, аж десять человек! И я такая: «Боже, да это ж целый отдел на работе. И все хотят одну и ту же однушку». А потом смотрю на своего мужа, который вторую неделю валяется на диване в одних спортивных штанах, заляпанных соусом от вчерашней доширачки, и думаю... Вот если бы его выставить на такие торги, с конкуренцией как на коммерческие помещения... Так я б, наверное, ещё и стартовый взнос заплатила, чтобы хоть один участник зарегистрировался. А в итоге всё равно пришлось бы доплачивать усатому грузчику дяде Вите, чтобы тот его в утиль забрал.
Смотрю я на этих горнолыжниц. Красота, грация, скорость. И думаю: вот она, вершина человеческого духа, борьба с собой и стихией. А на деле-то что? Обычный женский коллектив, только в комбинезонах и на склоне. Подруга твоя, соперница, летит вниз, не вписалась в поворот, хрясь! Колено, связки, боль, слёзы. Нормальный человек должен посочувствовать. А наша-то Плешкова не сочувствует. Сидит, губу дует. Я сперва не понял. Думал, переживает за американку. Ан нет! Оказалось, досада её гложет нестерпимая: «Вот ведь, — шепчет, — все лучшие кадры себе забрала! И падение эпичное, и вертолёт с люлькой, и прощальный взмах рукой из-под одеяла… А мне что? Тихо съехать с горы да получить свою скучную медаль? Да это же режиссура чистой воды! Настоящий оскароносный триллер против моей немой короткометражки!» И с таким лицом села на подъёмник, будто её не на трассу, а на нары везут.
Слышал, наши гимнастки начали серьёзную подготовку к Олимпиаде. Я восхитился: вот это оперативность, до Игр-то всего... четыре года. Представляю, как это выглядит. Тренер собирает девочек, которым по десять лет, и говорит: «Ну что, сахарные, начинаем готовиться к Лос-Анджелесу. Первый этап — выучить, где это. Второй — перестать путать его с Лас-Вегасом. А к 2026-му, если всё будет хорошо, начнём подбирать купальники». А самый талантливый тренер по хореографии уже ставит номер под саундтрек, который Билли Айлиш ещё даже не написала, потому что ей сейчас нужно доучить таблицу умножения.
Смотрю новости, а там посол Ирана с каменным лицом заявляет: «Мы вернёмся к переговорам, как только оппоненты выполнят наши условия». И я такая: боже, да это же классический женский «Мы поговорим об этом позже». Что в переводе с дипломатического, как и с женского, означает: «Я готова обсудить твою уступку, но только после того, как ты уже ляжешь под танк, принесёшь мне его гусеницу на блюдечке с голубой каёмочкой и извинишься за то, что этот танк вообще существовал в моём хрупком мире». А потом удивляемся, почему в ООН такие очереди в женский туалет — все срочно попудрить носик и передумать.
Прихожу домой, жена смотрит новости. Диктор с пафосом вещает: «Турецкие власти героически ужесточают запрет на рекламу алкоголя!»
Жена поворачивается ко мне, глаза узкие:
— Слышишь? Вот это — работа! Нашли проблему и добивают её, даже когда её уже нет. А ты в прошлую субботу обещал протереть верхние полки на кухне. Где результат? Где ужесточение? Там пыль уже как культурный слой, археологи из Ярославля звонили!
Я оправдываюсь:
— Так там же уже и так чисто! Смотри, внизу-то всё блестит!
Она, делая грозный вид диктора, объявляет:
— А теперь срочная новость! Местные власти героически ужесточают режим доступа к холодильнику! Особенно к той полке, где культурный слой из банки с огурцами!
Собрали всех наших на площадке иранской АЭС. Начальство выходит, бодро так:
— В связи с обострением обстановки проводим срочную эвакуацию! Самолёт ждёт. По списку: Иванов, Сидоров, Петров... — и зачитывает фамилии.
Люди радостно зашевелились. Вдруг начальник делает паузу, поправляет часы с позолотой и говорит:
— Остальные триста человек остаются. Для обеспечения сохранности объекта и... э-э-э... для последующего быстрого перезапуска работ в случае чего.
Тишина. Потом с задних рядов голос:
— Понял. Мы — расходный человеческий материал. А вы, с золотыми часами, — кнопка «Пуск».
Сидят два прапорщика в Пентагоне, один другому жалуется:
— Петрович, опять эти менеджеры из «БыстроСамолёта» кричат: «План по бомбардировщикам горит! Делайте быстрее!» Я им: «Ребят, двигатель не тянет, сплав не тот, инженер с похмелья чертежи съел...» А они: «Не ваше дело! Просто делайте быстрее! Представьте, что вы печёте пирожки!»
Второй прапорщик хмыкает, закуривает и говорит с кавказским акцентом:
— Так я им и сказал. А они: «Отлично!» И теперь новый план: к пятнице — двести штук, с хрустящей корочкой и чтобы ядрёная начинка долетела до Москвы, не подгорев.
И вот стоишь ты, полицейский, с протоколом и серьёзностью спецназовца, стучишь в дверь судьбы — точнее, в квартиру 35 — с вопросом вечным: «Не прячется ли тут смысл?». А смысл, он, зараза, в этот самый миг уже перетёк через стенку, в квартиру 36, и тихо доедает в темноте чужой холодильник. Мы ищем пропавшее по всем закоулкам мироздания, а оно, прикорнув у соседа на вонючем диване, просто ждёт, пока мы закончим наш великий и торжественный обход. Так и живём: стучим в одну дверь, пока жизнь, хрустя чужими чипсами, ускользает в другую.
Приходит гражданка в ЗАГС, а ей говорят: «Сударыня, у нас моногамия! Одновременно за двоих — это форменное безобразие!» А она, не моргнув глазом: «Какое безобразие? У меня полный порядок. С Романом расписалась по законам его родины, а с Мэгги — по её. В каждой отдельно взятой стране я — образцовая однолюбка. Это не двоежёнство, товарищи, это — международное разделение супружеского труда». Сотрудница ЗАГСа, интеллигентная дама, надолго задумалась, а потом спросила: «А на кухне у вас, простите, тоже разделение? Один муж открывает холодильник, а другой его закрывает?» «Нет, — бодро ответила гражданка, поправляя шляпку с вуалью, — кухня у меня нейтральная территория. А вот в спальне — режим Шенгена».
Сидит начальник ГИБДД, бровью водит. К нему бизнесмен в лоснящемся пиджаке: «Вот тебе, начальник, пятнадцать штук зелёных, чтоб проблем не было». А начальник ему, с видом этакого хранителя устоев: «Что ж ты, сука, мелочь по карманам разбрасываешь? У нас, блять, протокол! Минимум двадцать, и чтоб в конверте, с описью! Чтоб я потом в отчётности не путался!» Вот так борец за порядок на дорогах сам на большой дороге оказался. А взяли-то его не за взятки, а за систематическое нарушение бухгалтерской отчётности — конверты, падла, не теми печатями снабжал.
Пришла я как-то в школу, а у нас вместо нового линолеума в учительской внедряют ИИ-ассистента. Говорят: «Он вам поможет, разгрузит!» Ну, разгрузит, думаю, отлично. Может, хоть тетради за меня проверит. Оказалось, «разгрузит» — это когда ты заводишь его не для себя, а тебя к нему подключают, как принтер к Wi-Fi. Теперь у меня вместо одного директора — два. Один живой, ходит, требует отчёты. Второй — цифровой, мигает на экране, требует ввести данные для отчёта. И вот сижу я, заполняю за него его же цифровую табель о рангах, а он мне выдаёт справку, что я экономически эффективна. А эти сэкономленные 105 миллионов — это, видимо, моя зарплата, которую я не успеваю получить, потому что всё время уходит на объяснение боту, почему Петров списал у Сидорова.
Сидит дядя Сэм двадцать лет в своём подъезде, который он, блядь, «трудным районом» называет. Весь подъезд ему должен, двери с петель снял, в каждой квартире свой порядок устанавливает. Все его терпят, потому что здоровенный и с битой. А тут один сосед, Иран, свою дверь так херачить начал, что по всему стояку звенит. Не стреляет, нет — просто хлопает, с каждым разом всё громче, да ещё и накладные взрывные петли с рынка прикрутил для антуража. И дядя Сэм такой, бледный, ушами хлопает: «Всё, я съезжаю. Тут жить невозможно». Не потому что бардак, а потому что один мужик слишком уж... предупредительно стучится.
