Вот смотрю я на эту новость про «Сделано в Европе» и понимаю: это же типичная женская дружба в масштабах континента. Собирается клуб «Сильные и независимые европейские державы». Девиз: «Только своё, только локальное, поддержим друг друга!». Все надели одинаковые футболки «Сшито в ЕС» и делают селфи для солидарности. И тут заходит Британия, бывшая подруга, в своём новом, слегка помятом брекзите, с кружкой «I ♥ NY». А ей хором, синхронно поднимая бокалы с санкционным прованским розе: «Извини, дорогая, но твой акцент... он у тебя какой-то слишком глобальный. Не по фен-шую». И все такие гордые, а через пять минут втихаря спрашивают у неё, где она такие классные джинсы купила — не в Китае ли часом?
Сидят эксперты, такие умные, в студии. Один говорит: «Ну, Zara ушла — это трагедия. Чем народ джинсы теперь рвать будет?» Другой, с умным видом: «Успокойтесь. Мы проанализировали. Их место займут бренды «Из гаража дяди Славы» и «Трикотаж от тёти Гали». У них та же философия — купил, один раз надел, и больше не наденешь, только по другой причине».
Третий, самый главный эксперт, хлопает себя по лбу: «Ребята, вы мыслите мелко! Кто главный по заполнению пустот в нашей жизни? Кто всегда найдётся, когда исчезнет всё нормальное?»
Все задумались. А он и выдаёт, сверкая глазами первооткрывателя: «Слушайте новое название: «Секонд-хенд бывшего first-hand’а». Импортозамещение, блять, закончено. Мы просто идём по спирали. Вчера — в Zara, сегодня — на «Авито» с рук, а завтра...» — он многозначительно потянул паузу, поправил галстук, — «завтра будем у соседа в шкафу тырить. Это и есть наша национальная идея — круговая порука дефицита».
Прихожу домой, а жена в двух свитерах, с одеялом на плечах, крутит вентиль на батарее. До упора. В обратную сторону.
— Что делаешь? — спрашиваю.
— Режим жесткой экономии, — говорит, не отрываясь от вентиля. — Из-за событий на Ближнем Востоке.
— Какое отношение Ближний Восток имеет к нашей «двушке» в Тирасполе?
— Прямое, — вздыхает она. — Если там не договорятся, то здесь не нагреются. Геополитика, дурачок.
Я постоял, подумал. Потом надел третий свитер, сел рядом и начал дуть на термометр за окном, чтобы хоть в новостях потепление показали.
В некотором градоначальстве, от российских пределов весьма отдалённом, служил градоначальник отставной, по прозвищу Рыжий Хан. Имел он нрав крутой и привычку, покинув начальственное кресло, продолжать мыслить себя вершителем судеб вселенских. Сидя в своём поместье, читал он газеты и, узнав, что в государстве Персидском скончался верховный мулла, немедля возгорелся реформаторскою мыслью. «Не годится сей мулла, — провозгласил он, потрясая газетным листом, на котором уже был нарисован карандашом новый, куда более благонадёжный мулла. — Назначу-ка я им вождя сам, ибо тамошние аборигены без моего руководства и вигвама из бересты не сложат!». И тут же отправил в Персию гонца с наказом, приложив для вящей убедительности свой старый, позолоченный галстук как знак верховной власти.
Выступает на совещании чиновник от поисковых операций, интеллигентный такой, в пенсне.
— Коллеги, нельзя бросаться в тайгу очертя голову! Существует строгая теория «поискового окна». Это момент, когда пространство между надеждой и абсурдом становится максимально прозрачным. Пока родственники плачут — окно закрыто, эмоциональный туман. Пока журналисты пишут — окно заколочено досками сенсаций. А вот когда все устанут и забудут — вот тогда оно распахивается! Можно зайти, подышать свежим воздухом бюрократической ясности, составить красивый отчёт...
— А пропавшие? — перебивает его молодой лейтенант.
— Ах, если они не дождались окна, значит, изначально были не в том кадре! — отвечает чиновник, поправляя пенсне, за которым вдруг оказалось не линза, а стёклышко от пустого графина.
В России зарегистрировали 54 медицинских изделия с искусственным интеллектом. Сидит такой алгоритм, который по снимку лёгких за секунду отличает пневмонию от котлеты, которую вы вчера ели. А ему говорят: «Так, милок, ты теперь изделие. Сиди в этой коробке между гипсом и мочеприёмником, у тебя номер есть». И вот он уже думает: «Боже, я — нейросеть стоимостью в миллион долларов, а мои соседи по реестру — одноразовые шпатели и грелка». А потом приходит бухгалтерша и вешает на него бирку: «Амортизация — 5 лет. И не чихай, а то спишем».
Сидят два товарища в камере. Один другому:
— Слышь, Петрович, а чего это нас вдруг этапом не гоняют и баланду макаронами разбавили?
— Да хрен его знает. Может, проверка какая.
— И охранник, гад, сегодня «здравствуйте» буркнул. Мне аж не по себе.
В это время по коридору бежит запыхавшийся надзиратель, стучит в решётку ключами:
— Собирайте манатки! Быстро! Вас помиловали!
Мужики в шоке:
— За что?! Мы ж ещё на десять лет тянули!
Надзиратель, уже отходя, оборачивается и кричит:
— Не придирайтесь к деталям! У них там по каким-то вашим тракторам санкции сняли, а у нас квоты на освобождение! Вы теперь — дипломатический жест!
Двадцать лет парень тихо-мирно скрывался. Менял города, имена, прятал лицо от камер. Расследование буксовало, свидетели забывались, дело пылилось. Его главным врагом казалась вся система МВД. А оказалось — соседка по лестничной клетке, тётя Люда. Которая просто не могла больше терпеть, как он каждый вторник ровно в 21:00 ставил свою убогую «Тойоту» на её заветное место у мусорных баков. «Ну, думаю, раз насильник, — бодро пояснила она операм, пока её «Жигули» наконец занимали законную парковку, — то хоть по закону посидит. А то уже и припугнуть было нечем — все штрафы за двойную сплошную я ему ещё в прошлом году простила».
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор вещает: «Великобритания готова направить корабли в Ормузский пролив для обеспечения безопасности, но только в случае перемирия».
Жена отрывается от своего смартфона, смотрит на меня тем взглядом, которым я смотрю на инструкцию по сборке шкафа от Икеа, когда осталась одна лишняя деталь в форме вопросительного знака.
— Понимаешь? — спрашиваю я, пытаясь уловить хоть какую-то логику.
— Понимаю, — кивает она. — Это как если бы ты сказал: «Дорогая, я готов героически вынести мусор, но только после того, как ты его уже вынесешь, поставишь чистое ведро на место и натянешь новый пакет. Чтобы я мог торжественно водрузить в него эту вот смятую бумажку от твоей шоколадки».
Сижу, значит, в субботу на балконе. Четырнадцать градусов! Майка, шорты, я как Кобейн в клипе, только вместо гитары — шашлычный шампур. Жена говорит: «Сними хоть шапку-ушанку, идиот, люди же смотрят». Снимаю. Красота! Солнышко, капель, настроение — выпил бы, но уже весна, надо за ЗОЖ браться. Решил прогуляться до ларька за безалкогольным сидром. Вышел вечером — минус два, ветер, метель. Ноги в шортах стали синими, точь-в-точь как у Водяного из «Ну, погоди!». Возвращаюсь, стучу зубами в дверь. Открывает жена, смотрит на мои ноги и вздыхает: «Ну вот, опять ты из отпуска привёз сувениры — теперь живую статуэтку «Мальчик на морозе».
Смотрю новости, а там Иран официально заявляет, что больше не будет разговаривать с США. Прямо как мой бывший, который через полгода после того, как я его послала, написал в сторис: «Я закрываю эту дверь навсегда!». Дорогой, эта дверь не просто закрыта, она заколочена, перед ней вырос куст сирени, соседский кот там гнездо свил, а я уже трижды меняла замки и продала дом. И твой «горький опыт» — это когда ты мне два часа объяснял, почему санкции — это просто глубокая философская притча, а я просто хотела спать. А теперь главное: твоё грозное заявление пришло мне пуш-уведомлением... поверх фото, где я в Белом доме на экскурсии с новым другом.
В градоначальстве Пентагоне, что в заморской губернии, случилось обыкновенное чудо. Генерал Хегсет, известный в околотке своим пламенным красноречием и несокрушимой решимостью бороться с персидским ветром, вновь возвестил о начале конца. «Усилим!» – прогремел он, и от сих слов по всем канцеляриям пронёсся благоговейный трепет. Тотчас же были усилены меры по охране бумаг с грифом «Совершенно секретно», решительно подклеены ветхие карты Ближнего Востока, а в бухгалтерии до небывалой степени увеличили ассигнования на покупку чернил для новых резолюций. Иран же, меж тем, спокойно наблюдал за сим лихорадочным усердием в подзорную трубу, купленную на деньги от продажи нефти, кою, по злой иронии, ему позволяли продавать всё те же усердные градоначальники.
Сижу, смотрю новости. Там какой-то генерал в Иране что-то грозно говорит, где-то далеко взрывается дрон. Я думаю: «Ну, дела, конечно. Но ко мне-то это как относится?» А потом приходит счёт за электричество. И я понимаю — относится напрямую. Этот генерал, блин, лично мой чайник кипятит! Его угрозы ООН превращаются в киловатты в моей розетке. Получается, я теперь спонсор геополитики. Плачу за свет, а по факту — за ракету, которая не долетела. И вот я сижу, экономлю, выключаю свет в коридоре, а он там, в Тегеране, на мои сэкономленные пять евро, наверное, новый сапог для парада купил. Абсурд!
Звонок от мамы. Голос на грани истерики: «Сынок, всё пропало! Я в магазине, а у меня карта не проходит!» Я спокойно так отвечаю: «Мама, дыши. На какую сумму?» Она: «На двести рублей! За хлеб и молоко!» Я полез в приложение банка, а там — пусто. Ноль. И только одна транзакция: «Обмен валюты. 87 рублей за доллар». Я хотел позвонить в банк, но тут пришло смс: «Ваш баланс был конвертирован в 0.00 USD. Спасибо, что пользуетесь нашими услугами». Это не мама карту заблокировала. Это курс доллара, как голодный питон, проглотил мою зарплату целиком, а теперь присылает уведомления со смайликом.
Встретились два политобозревателя. Один, с видом мага из таблоида, говорит:
— Чую, грядут в ЕС кадровые землетрясения! Всё руководство сменится. По одной причине.
— По какой?! — не выдерживает второй.
— Причина есть, — поднимает палец провидец, — но она туманна. Как лондонский туман. Как брюссельский туман. Как сознание еврокомиссара, пытающегося объяснить, почему брюква — это стратегический овощ.
— Да назови ты хоть одну букву этой причины!
— В том-то и фокус, — доверительно понизив голос, говорит первый, вынимая из портфеля свежий гонорар. — Я уже продал права на разгадку пяти каналам. У каждого — своя версия. А истинная причина… — он многозначительно потрогал пальцем нос, — в том, что предсказывать надо интригующе, но безответственно. Это и есть главный тренд сезона.
Сижу, читаю новости. В Польше хотят запретить детям до 15 лет соцсети, потому что у них, видите ли, от этого умственные способности снижаются. Ну, логика железная. Это как если бы мой гинеколог, обнаружив у меня молочницу, вместо лечения сказал: «Знаете что, Вика? Давайте-ка нафиг запретим вам быть женщиной. Проблема исчезнет!» А я ему: «Доктор, а как же тогда моё хобби?» Он: «Какое?» Я: «Ну, жаловаться на жизнь в соцсетях. И на вас, кстати, тоже». Вот и дети теперь, бедные, со своим падающим интеллектом останутся. Сидеть и тупо смотреть, как сохнет штукатурка на стене. Зато умные!
Встретились как-то два менеджера проектов. Один загнал пол-отдела под санкции, второй в ответ обнулил ему KPI и отключил корпоративную связь. Отношения, как говорится, стратегические, конкурентные. А потом их начальство, скрипя зубами, выдало пресс-релиз: «Коллеги высказали готовность к регулярным созвонам для обмена мнениями». И весь офис замер в восхищении перед этим прорывом. Вот она, вершина переговорного процесса — когда главным достижением становится не «мы договорились о чём-то», а «мы договорились хоть иногда разговаривать». Как в старом анекдоте: два соседа, которые десять лет не здоровались, наконец согласились иногда показывать друг другу кукиш через забор. По расписанию.
Сидит наш депутат, закон о мобилизации только что подмахнул, довольный. Чувствует себя творцом истории, вершителем судеб. Выходит вечерком из кабинета — бац, и уже к нему двое крепких ребят с пистолетом и повесткой подступают. «Гражданин, с вами поговорить!» Смотрит он на ствол, на бумажку, и в голове мысль проносится: «Бля, а ведь формулировки-то в законе я сам такие сочные прописывал — "в случае уклонения... принудительно..."». Пытается вставить своё коронное: «Вы знаете, кто я?!» А ему в ответ, щёлкая затвором: «Знаем. Вы — гражданин, уклонист первой категории. А это, — тычут стволом в его же подпись под законом, — ваша личная рекомендация».
Сижу, смотрю новости. Диктор такой серьёзный: «Иран разрешит судам Индии проход через Ормузский пролив». Я чаем попёрхиваюсь. Ну, типа, молодцы, что ли? Герои. Как будто это он у себя в гараже проход прорыл, а не вся планета сотни лет там плавает.
Представляю картину. Стоит аятолла на берегу, в бинокль смотрит, а рядом мулла с огромной печатью и разрешительной бумагой. Плывёт индийский танкер, весь в гирляндах. Аятолла машет рукой капитану: «Проходи, сынок, проходи! Я сегодня добрый!» Капитан в рацию: «Алло, Дели? Всё в порядке, нам кинули шенген!» А сзади уже очередь из китайских судов стоит, и капитан первого в мегафон орёт: «Эй, а нам можно? Мы печеньки привезли!» Аятолла бинокль опускает и такое выдаёт: «Китайцам? А вы справку от мамы принесли?»
Сижу, думаю о своём одиночестве. Ну знаете, классика: все подруги замуж вышли, а я вот с котом диалоги веду. А потом читаю новость — бывшему министру здравоохранения арест продлили. И меня осеняет. Вот он, мой идеальный мужчина! Профессионально занимался тем, чтобы людей выписывать и отпускать на свободу. А сам вот уже который месяц не может выписаться из СИЗО. Нашла, блин, родственную душу. Я тоже из отношений годами выписаться не могу, хоть давно пора. Только у него следователь продлевает, а у меня — привычка и глупая надежда. Решила написать ему письмо с предложением: мол, давай вместе бороться за нашу свободу. А кот, видимо, ревнует, скинул со стола эту новостную сводку прямо в миску с дорогущим кормом «Для привередливых». Вот и вся моя романтика — пока он сидит на казённой каше, я тут с привередой на золотых хлопьях.
