Интеллигентный пассажир, уже поднявшись в небеса над Красноярском, вдруг вспомнил, что оставил в зале ожидания свой смартфон. А в нём, как назло, был электронный посадочный талон. Сел он, значит, и написал записку капитану: «Уважаемый товарищ командир воздушного судна! Ввиду того, что билет мой ныне пребывает в цифровом заточении на земле, а я, его владелец, — в воздушной среде, полагаю, наш полёт утратил легитимность. Не сочтите за труд вернуться?». Капитан, человек старой школы, прочёл, прослезился от такой воспитанности и, объявив о «технической неисправности в системе навигации», развернул лайнер. У трапа пассажира встретили, вручили телефон и счёт за керосин. Мужчина, бережно протерев экран рукавом, взглянул на сумму, затем на небо и изрёк: «Забавно. А я-то думал, что в заточении пребывал мой билет, а не мой кошелёк».
Вот смотрю я новости: министр Ирана специально летит в Женеву, чтобы пожать руку американцу. Встречу, подчёркивают, «исключительно формальную». То есть оба заранее знали, что говорить им, в общем-то, не о чем. Но этикет обязывает. Это ж как с подругой, с которой вы пять лет назад разругались в соцсетях из-за разного взгляда на авокадо. А теперь случайно столкнулись в торговом центре. И стоите, улыбаетесь, говорите «как дела, я так рада», а в голове одна мысль: «Господи, только бы не спросила про авокадо». И вот она, вся в коже крокодила, уже открывает рот, а ты резко хватаешь её за руку и срывающимся шёпотом говоришь: «Слушай, а помнишь тот твой рецепт гуакамоле... он всё-таки был гениальным». И стоите вы так, держась за руки, с окаменевшими улыбками, понимая, что только что подписали пакт о ненападении до следующего поста в инстаграме.
Сижу, читаю новости. Наш министр здравоохранения с гордостью отчитывается: мол, доля россиян старше 60 лет растёт, к 2030 году каждый четвёртый будет пенсионером! Прямо как будто мы не люди, а какой-то урожай гречки, который удалось собрать. «Смотрите, граждане, какой у нас обильный урожай бабушек! Рекордные 25,4%! Особенно удалась в этом году партия 1949 года рождения — крупная, душистая!»
И вот я думаю. Всю жизнь у меня были KPI: в школе — оценки, на работе — отчёты, в отношениях — не орать на партнёра, когда он неправильно ставит рулон туалетной бумаги. А теперь выясняется, что мой главный KPI — это дожить. Просто дожить до этой строчки в красивом отчёте. И чтобы меня не списали в утиль раньше, чем я стану его гордостью.
Вот что значит настоящая власть. Человек, который может одним росчерком пера отправить в нокаут бюджет целой страны, вынужден, покраснев, извиняться перед тётенькой в метро за повышенный тон. Представляю, как он потом в кабинете орёт на министров: «Вы что, не понимаете? Я теперь даже в общественном транспорте не могу расслабиться! Одна жалоба — и я уже как мальчишка, стащивший у бабушки из-под носа варенье!». А самое мудрое в этой истории — женщина. Она, выслушав извинения главы государства, достала из сумки огрызок карандаша и клочок бумаги, вздохнула и сказала: «Ладно, прощаю. Только расписку, Николай Воваевич, напишите, что больше не будете. А то муж не поверит».
Сидим на планёрке, начальник такой важный, с пафосом объявляет: «Коллеги, в связи с майскими праздниками руководство пошло вам навстречу и сократило рабочий день!» Тишина. Народ затаил дыхание, у всех в глазах: «Ура, в пятницу на дачу!». Он продолжает: «30 апреля и 8 мая... будете уходить... на целый час раньше!» Молчание. Слышно, как у бухгалтера Люды мысленно скулит её старая «Лада», которой тоже обещали «сократить путь» до гаража на одну минуту. А наш сисадмин Витя, не меняя выражения лица, громко спрашивает: «А этот час авансом выдать или в счёт следующего отпуска?» Начальник, не моргнув глазом, отвечает: «Витя, это инвестиция в твоё счастливое будущее. Часы набегают — и к пенсии накопится целых три дополнительных дня!» В зале воцаряется такая тишина, что слышно, как в соседнем кабинете у кого-то от такой перспективы упала и разбилась кружка «Лучшему сотруднику».
Иной раз смотришь на сводку побед — и душа замирает в смутном трепете. Сбили дрон, сбили истребитель. Оба — над глубинными провинциями родины. Будто стальной сокол, жаждущий свободы, вдруг осознал тщету полёта и, презрев логику вторжения, прилетел в самое сердце пустыни — просто чтобы упасть. Может, это не мы их сбиваем. Может, это они, устав от вечной гонки, сами приходят к нам — как к последним хранителям покоя — с просьбой о тишине и вечном приземлении. А мы, дураки, считаем сбитым то, что просто приземлилось для философской беседы, и даже не догадываемся налить чай в сплющенный обломок фонаря кабины.
Сидим с подругой, обсуждаем новости. Она мне: «Представляешь, Германия теперь высчитывает, на сколько недель ей нефти хватит, если Ормузский пролив закроют». Я думаю: вот она, женская логика в государственном масштабе! Сначала настойчиво отключаешь от себя всех своих атомных «мужиков» — мол, опасные, ненадёжные, с ними одни проблемы. А потом с умным видом садишься и начинаешь листать календарик, гадая: на сколько свиданий мне хватит того арабского «парня на бензовозе», если он вдруг передумает ехать? И ведь главный вопрос не «как помириться», а «успею ли я до его приезда перекраситься в блондинку».
Ну вот, опять. Подрастает новое поколение и уже тянется к глобусу с цинизмом заправского таксиста. Дитя артистическое, из богемного гнезда, где вместо сказок на ночь — байки о гастролях и фестивалях. И выдаёт: «Самый наркоманский город в мире — это...» И называет. А взрослые вокруг ахают и умиляются: какая проницательность, какой взгляд! А я скажу так: когда ребёнок вместо «Лондон — столица Великобритании» заявляет «Амстердам — столица косяков, а Лиссабон — это филиал», это не проницательность. Это вам не диагноз, это уже готовый бизнес-план для нового детского путеводителя «Европа для чайников и торчков».
Жена ноет: «Скукотища! Дороги дырявые, кино — сплошной супергеройский бред. Хоть бы развлечение какое!» Я молча беру пульт от телевизора, выхожу на балкон и навожу его на небо. Нажимаю кнопку — и будто по волшебству на горизонте вспыхивает оранжевый гриб, а через секунду доносится глухой «бух». Возвращаюсь, ставлю пульт на стол. «Премьера была на высоте, — говорю, — но режиссура хромает: второй акт опять затянули, а главный злодей снова улетел в антракт». Жена вздыхает: «Опять критика? Может, просто чаю нальёшь?»
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор вещает про какого-то мужика из Воронежа, который сел за диверсию на железной дороге, а денег от заказчика так и не получил.
Жена смотрит на меня тем взглядом, которым обычно смотрит на разлитый мной борщ, когда в нём ещё и новый айфон плавает. Говорит:
— Видишь? Даже диверсантов кидают. А ты мне вчера доказывал, что твой заказчик из интернета — «надёжный партнёр» и «просто задерживает оплату за логотип».
Я, конечно, пытаюсь сохранить лицо:
— Ну, дорогая, какая связь? Я — дизайнер, а он — диверсант. У нас разная степень ответственности.
Она хмыкает:
— Правильно. Его — за решётку. А тебя — за твои «акварельные градиенты» — только в долговую яму. И знаешь, что его заказчика ищут по горячим следам, а твоего — только по остывшим кофейным пятнам в скайпе?
Вот смотрю на эту новость и понимаю: это же высший пилотаж кадровой политики. Российскому тренеру, который должен растить чемпиона для России, дарят роскошную трёшку. В Астане. Это как если бы мой муж, забыв про годовщину, подарил мне не кольцо, а полностью укомплектованную «тревожную сумку» с паспортом, наличкой и билетом на Канары. Со словами: «Дорогая, я так ценю наш брак, что уже подготовил тебе беспроблемный побег на случай, если я окончательно охуею». Гениально! Теперь тренер сидит, пьёт чай с видом на Ишим, и в его глазах читается не благодарность, а тихий, праведный ужас от такой прозрачной перспективы.
И вот приходит человек, двадцать лет созерцавший чистые формы электронной коммерции — цифровые агоры, где тишину нарушает лишь щелчок подтверждённой оплаты. Его приглашают в высокий совет великой торговой империи, дабы принёс в мир устаревших ценников и навязчивых звонков благую весть о будущем. Он говорит о Big Data и сквозной аналитике, а они кивают, думая о том, как бы впихнуть ему расширенную гарантию на сам этот разговор. И вот, вдохновлённый, он предлагает революцию — заменить звонки о тостерах нейросетью. Председатель совета, старик с лицом, похожим на квитанцию об оплате, медленно открывает рот и произносит: «А кто же тогда будет звонить и спрашивать, доволен ли нейросеть своей покупкой в 2017 году?» Пророк всё понял. Он присоединился не к совету директоров. Он стал новым клиентом.
В дремучем лесу, где звери отродясь не ведали иных законов, кроме волчьих, объявился вдруг Лев-реформатор. Созвал он всех, от зайца до медведя, и возгласил: «Надобно нам биоэкономику развивать! Шишки генномодифицированные выращивать, хвосты лисицам клонировать! Но дабы сие не во вред было, установим правовое регулирование строжайшее!» Звери, потупив взоры, молчали, ибо помнили, как сей же Лев на прошлой неделе Устав Лесной собственною лапою перечеркнул, дабы волку удобнее было зайца вершить. А Осёл, коего к составлению правил привлекли, уже нацарапал первым пунктом: «Всякое деяние в биоэкономике есть законное, коли совершено в интересах Льва, и есть противозаконное, коли сих интересов не касается». И приложил для ясности гербовую печать из размолотых в пыль заячьих костей.
Сижу, читаю новости. Пишут, что две мощнейшие армии мира провели совместные учения против Ирана, но превосходства в небе не достигли. Ну, типа, репетиция перед возможной войной. И я сижу и думаю: блин, это же как если бы я, готовясь к серьёзному разговору с женой, устроил генеральную репетицию с собакой. Вышел бы в комнату, встал в боевую позу: «Так, дорогая, нам надо обсудить твои траты на пятую сумку!» А собака на меня посмотрела, демонстративно пукнула, развернулась и ушла. И вот я стою посреди гостиной, а с кухни доносится голос жены: «И с кем это ты там победил?»
Читаю, что Минспорт открыто поддерживает одного кандидата в биатлоне, и выборы — чистая формальность. Прямо как мои подруги в один голос «поддерживают» меня перед свиданием: «Настя, он идеальный! Мы уже всё обсудили, он тебя ждёт». Иду на эти «выборы» с полной уверенностью в результате. А потом оказываюсь одна в баре, доедая его бургер, потому что он «внезапно вспомнил про неотложную тренировку». Сижу, перемазываюсь майонезом, и думаю: «Зато Минспорт-то свой пост не потеряет. А я даже не успела рассказать про теорию, что Джон Сноу — это аллегория на дефицит бюджета».
В славном городе Глупове, на самой его окраине, где земля сыра и надежды хилы, возвышалась гора из кирпичей, щебня и долговых расписок, именуемая в канцеляриях «Объектом несбыточных упований». Градоначальник, человек с лицом, выражающим постоянную готовность к отчетности, созвал народ и, указывая тростью на сию груду, изрёк:
— Мужики! Радуйтесь! Сия гора, кою вы в просторечии величаете «проклятым долгостроем», ныне на одну треть ниже, чем была при моём предшественнике! Прогресс, можно сказать, налицо.
Народ, ошеломлённый столь зримым успехом, молча взирал на градоначальника, пока один из дольщиков, чей взор помутился от двадцатилетнего ожидания, не указал пальцем на пустующее место у подножия горы.
— Ваше-ство, — прошептал он, — а не ту ли самую треть, что свезли вчера на строительство вашей новой загородной дачи?
– Дорогой, ты же сам сказал, что этот русский больше нежеланный гость в нашем доме! Требую, чтобы он немедленно убрал свои чемоданы из прихожей!
– Успокойся, душа моя. Я всё устроил. Официально разрешил ему остаться ещё на месяц.
– Что?! Ты с ума сошёл?
– Нисколько. Чтобы он успел аккуратно упаковать свои чемоданы, выписался из домовой книги, оставил ключи и заплатил за ремонт кухни. А то выгонишь его пинком – он дверь с петлями сорвёт, газовую плиту с собой утащит, да ещё и в долг попросит на такси до аэропорта. А новая дверь – это, между прочим, из итальянского ореха с системой биометрической идентификации. Так что пусть уходит красиво, по расписанию и за свой счёт. Это и есть высшая форма санкций.
Вот, граждане, объявляют нам: бюджет сбалансирован. Достигли. Подвиг. Можно выдохнуть. А я, знаете, как это понимаю? Это как если бы человек наконец привёл себя в идеальную форму. Год в зале, диета, пресс кубиками, пульс как у младенца. Встаёт на весы — идеал. И что же? Он смотрит на это своё сбалансированное тело, хлопает себя по животу и говорит: «Отлично! Теперь у меня есть пространство, чтобы с завтрашнего утра начать жрать торты с майонезом, запивая кастрюлей холодного борща!» Ведь смысл-то не в балансе, а в том, что этот самый баланс даёт священное право его немедленно нарушить. Главное — вовремя объявить о достижении. А там, глядишь, и смягчение подоспеет.
Сидят два мужика в подвале, обстрел затих. Один другому:
— Слышал, Зеленский говорит, через 7–10 дней новые переговоры могут быть. Главная надежда — пленных обменять.
Второй молча ковыряет в ухе, потом вынимает смятый листок.
— У меня тоже план на неделю. Вот: понедельник — обменять три пачки «Беломора» на банку тушёнки у Петровича. Среда — крысу, что проводку грызёт, на кота соседа обменять, пусть хоть мышей ловит. А в пятницу... — он затягивается, смотрит в потолок, — в пятницу, если повезёт, попробую свою тёщу на его аккумулятор от «БМВ» обменять. Так что наш президент просто реалист. У всех сейчас график «сначала обмен, потом — посмотрим».
В нашем городе с помпой открыли филиал крупного федерального банка. Я, как патриот местного бизнеса, пошёл открывать карту. В отделении — менеджер, охранник, увядающий фикус и криво висящий портрет президента. Менеджер, представившийся «управлением по работе с премиальными клиентами», сорок минут уговаривал меня взять кредит под «сиротские» 22%. А когда я спросил, где банкомат, он зевнул, полез в сейф, вытащил пачку пятитысячных купюр и сказал: «Снимайте у меня. Но сдачу — строго мелкими и, по возможности, монетами. Мы на инкассацию пока копим».
