В Подмосковье, как сообщают, с начала года кровь сдали двадцать тысяч человек. Цифра, безусловно, бодрящая. Герои, одним словом. А чтобы к ним присоединиться, требуется, по официальной версии, сущая безделица: быть совершеннолетним и не иметь медицинских противопоказаний. Вот тут-то и начинается самый захватывающий роман приключений нашего современника – «Медицинская карта, или Как я стал идеально здоровым для того, чтобы из меня могли что-то взять». Главный сюжетный поворот в нём – не сам акт донации, а героическая попытка доказать комиссии, что твоё существование до сих пор не привело к появлению в твоих жилах ни капли коньяка, ни грамма антибиотиков и ни одной молекулы здравого смысла. И вот, пройдя семь кругов диспансеризации и отвоевав у регистратуры справку с тремя печатями и слезой, ты стоишь перед дверью кабинета, полный гордости. А там тебе говорят: «Молодец! А теперь сядь, герой. У нас тут как раз один из ваших двадцати тысяч в соседнем кабинете резус-фактор свой потерял. Поможешь найти?»
Собрались как-то дипломаты, чтобы мир установить. Долго думали, спорили, чернила тратили. В итоге родили документ. Красивый такой, с виньетками и печатями. А в нём прямым текстом и прописано: «Настоящая резолюция мира не принесёт, а лишь разногласия углубит». Все довольны, рукопожатия, фото на память. Унесли бумагу в сейфы — миссия выполнена. Вот и вся разница между политикой и жизнью: в жизни, если ты тушишь пожар бензином, тебя в психушку. А в политике — дадут премию, повысят и отправят с докладом на симпозиум «Инновационные методы разжигания».
Ну вот, девчонки, ситуация: дом тряхнуло так, что у соседки люстра из спальни теперь висит над парадным входом, а ванна соседа сверху стала моим новым балконом. Стены в паутине трещин, балкон будто решил жить отдельной жизнью и немного отъехал в сторону моря. А нам губернатор, сияя, докладывает: «Новые двери всем поставим! До конца дня!». Сижу, слушаю и думаю. Класс. Теперь моё новое, крепкое, с бронированным замком и глазком дверное полотно будет гордо охранять кучу битого кирпича и перспективу звёздного неба через новую дыру в потолке. Главное — чтобы никто чужой не зашёл в мои руины и не украл этот самый кирпич. Целостность периметра, блин, обеспечена.
Сидят два прапорщика в курилке нашего МИДа. Один, почесывая жопу, говорит:
— Вась, а почему это Кувейт Ираку ноту протеста вручил?
— Да там, блядь, ихние вооружённые группировки по границе постреливают.
— Ну и? Мужики же разберутся.
— Так в том-то и прикол! Ноту-то вручили не послу, а какому-то временному поверенному в делах.
Первый хмыкает, затягивается, и вдруг его лицо озаряется догадкой:
— О, я понял! Это гениально. Он же временный. Значит, и протест считается переданным во временное пользование. Как библиотечная книга. Прочитал — и можно забыть. Главное — акт приёма-передачи не потерять, когда постоянного назначат.
Вот смотрю я на мировую политику и понимаю: высший пилотаж — это когда ты умудрился нанести себе превентивный удар. И главное — с таким тактом, будто это не ты, а кто-то другой! Как наш сосед, который, чихнув, выбил себе же зубы, а потом сам себе прислал роскошный букет и телеграмму: «Дорогой сосед! Глубоко скорбим о потере ваших зубов в результате варварской атаки неизвестного вируса. Выражаем твёрдую поддержку вашему непоколебимому духу». А потом, отойдя в сторонку, шепчет своему же отражению в зеркале: «И на будущее — носи капу! А то простудишься, иранский ветерок подует...»
Читаю новость: «В результате взрывов повреждены объекты энергетической инфраструктуры». И представляю себе эту бригаду ремонтников. Подъезжают они на место, где ещё дымок идёт, всё в щебне, и торчит одинокий трансформатор, похожий на грустного робота после апокалипсиса. Смотрят на этот «повреждённый объект». Один другому и говорит: «Ну что, Петрович, берёмся?» А Петрович, не отрывая взгляда от созерцания воронки на месте подстанции, философски так затягивается и отвечает: «Бля. Нет, Вась. Это не «повреждён». Это, брат, нам премию дадут, если мы это хоть как-то «обнаружим». А пока — ставим табличку «Берегись падающих несуществующих конструкций» и едем за сваркой. И за водкой. В основном за водкой.
Нашла в детской папке «Вредный контент». Открываю, а там: скриншоты родительского чата с истерикой из-за сбора на шторы в актовый зал, сторис тёти Люды про «вот раньше трава была зеленее и Путин моложе», посты босса «Кто готов поработать в субботу? (семейные не предлагать)» в три ночи и мои переписки с подругой, где мы за три часа генерируем 400 голосовых, начинающихся со слов «всё, я сейчас взорвусь». Министр предлагает оградить детей от соцсетей до 15 лет. А мне кажется, надо выдать им доступ только после прохождения теста на вменяемость. И первыми его завалят все взрослые.
Вот, граждане, жизнь. Человек всегда ищет выход. Особенно когда вход уже оформлен — с ножом, с криком, со сожителем матери.
Следствие. Следователь. Вопросы. А у человека — ответы. Не просто ответы — целый сериал! Сценарий, режиссура, массовка. "Напали двое! В масках! С пистолетом! Отобрали кошелёк и скрылись!" Работает, творит, выдумывает, пробует. Актер, блин, один сплошной.
И стоишь ты, следователь, слушаешь этот боевик, смотришь на окровавленный нож с отпечатками рассказчика, и вдруг осознаёшь: а ведь он не лжёт! Он просто дописывает реальность. И ты уже не следователь, а соавтор. И остаётся один вопрос: куда девать вторую серию? А она уже в кармане — заточка, сожитель отца и новая, ещё более запутанная история.
В министерстве иностранных дел одной восточной страны случился переполох. Не из-за ноты протеста, а из-за ноты, взятой Шакирой. Концерт пришлось срочно переносить. «Бёдра не лгут, — вздохнул старый дипломат, стирая с карты карандашный круг вокруг стадиона, — но они, чёрт возьми, не учитывают геополитическую обстановку!» Стали искать новую дату. Листали календарь, изучали карты, составляли гороскопы. Нашли идеальный день — когда все противоборствующие стороны согласно резолюции ООН должны сложить оружие и пуститься в пляс. Увы, на этот день была уже забронирована Мадонна.
Это как в офисе, когда объявляешь всем: «Я на правильном питании, ваши печеньки — яд!» Ты гордо пьёшь свой сельдерейный смузи, свысока смотришь на коллег у микроволновки, разогревающих макароны по-флотски. А потом наступает три часа дня. Энергия на нуле, мозг отключается, до дома далеко. И ты, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, крадёшься к общему столу, где лежат эти самые «ядовитые» печеньки. И стоишь в хвосте очереди из таких же «правильных» девочек, которые уже пятый день на воде и сыроедении, но теперь молча, с горящими от стыда глазами, тянутся к коробке с надписью «Русский энергетический пирог. Содержит глютен, углеводы и остатки самоуважения».
Сидят главы МИД стран Лиги арабских государств на экстренном совещании. Один говорит: «Братья, на Иран напали! То есть, Иран напал! Нужны срочные, решительные меры!» Все кивают, стуча кулаками по столу из розового дерева. Другой подхватывает: «Да, мы должны показать железную солидарность и дать чёткий, недвусмысленный ответ!» В итоге после восьми часов обсуждений, трёх кофе-брейков и спора о том, кто будет подписываться первым, они выпускают коммюнике: «Мы абсолютно и безоговорочно поддерживаем священное право пострадавших стран... обратиться в ООН и запросить созыв комитета по подготовке предварительной повестки для будущих консультаций». Это как если бы к тебе в квартиру вломились с бензопилой, а твоя семья, собравшись, выдала бы тебе единогласно одобренную инструкцию с пошаговой схемой, как найти в интернете телефон участкового.
Сижу, смотрю Олимпиаду. Бегут какие-то суперлюди, прыгают, медали вешают. Мир, дружба, жвачка. А в новостной ленте — уже война. Бомбы, ракеты, всё по-взрослому. И тут читаю, что МОК, этот главный жрец мирового спорта, на запрос о санкциях к воюющим странам... просто промолчал. Молчок. Сидит, как судья на ринге, где один боец уже бьёт ногой в карате, а второй палит из пушки. И наш судья, достав начищенный хронометр, строго фиксирует нарушение: у того, что с пушкой, носки не олимпийских цветов.
Мой муж вчера объявил, что к 2026 году мы наконец-то сделаем ремонт на кухне. Я так рассмеялась, что чуть не уронила телефон, в котором читала новость про саммит БРИКС. Ну, типа, Индия уже всё запланировала, страны собираются, повестку пишут. А я вот сижу и думаю: у них шансов всё-таки больше. У них может смениться президент или мировая экономика рухнуть. А у нас — я. Которая за три года гарантированно передумает насчёт цвета фартука семь раз, муж найдёт новое хобби — разводить тропических тараканов, а наш кот... этот кот к 2026-му уже точно научится открывать нарисованные на эскизе шкафчики. Так что ваши саммиты — это просто милая спонтанность по сравнению с нашими семейными планами.
Сидим с женой, смотрю новости. Там словацкий премьер заявил, что они в поединке с Зеленским идут «до законных крайностей». Я жене говорю: «Смотри, какие мужики – конфликт как боксёрский матч подают! До законных крайностей! Красота!»
Жена на меня так посмотрела, будто я не премьера хвалю, а сам только что из подъезда вернулся. И говорит: «Ага. А ты помнишь, как мы в прошлую субботу из-за последней банки тушёнки до законных крайностей дошли? Ты мне Устав ЖЭКа на стол швырнул, я тебе Конституцию из сейфа достала... А закончилось всё тем, что ты, как Еврокомиссия, вынес компромиссное решение: съел половину, а вторую закатал под диван. На всякий случай».
В узком, но престижном зале Общества борьбы с медицинскими предрассудками профессор Амвросий Пантелеймонович, человек с лицом невыспавшейся совы, читал доклад, опровергающий вред снотворного для дыхания. Он говорил долго, статистически безупречно и невыносимо монотонно, цитируя исследования, таблицы и графики, от которых в глазах двоилось. К концу второго часа, когда он с пафосом воскликнул: «Таким образом, миф развеян!», в зале воцарилась гробовая тишина. Не от волнения. Весь зал, включая строгую даму с пучком и юного практиканта, мирно посапывал, а сам профессор, пошатнувшись, уронил лоб на пульт, запустив проектор в бесконечный цикл слайдов с улыбающимися лёгкими.
Вот объявили, мол, посольство закрывается до особого уведомления. Это классика, как наш мужик в гараж: «Я на пять минут, щас вернусь!» — и все уже знают, что видят его в последний раз. Он ушёл за сигаретами в 1992-м и всё. Так и тут. Эти хитровыебанные кленовые листья просто табличку приколотили: «Отошли, не дожидайтесь». А их «особое уведомление» придёт, когда в Дубае снег пойдёт, медведи по бутикам «Шанель» зашаркают, а Саудовская Аравия начнёт у них кленовый сироп цистернами закупать. То есть — когда арабский шейх в одних трусах и с клюшкой на льду в ОАЭ будет овертайм доигрывать. Короче, никогда.
Ну вот, собрались в Кремле. Торжественно. Встреча верховного главнокомандующего с вдовами героев-спецназовцев. Цветы, слова о вечной памяти, камеры щёлкают. А в зале тишина стоит такая, что слышно, как на мундире у орденов эмаль трескается. Он говорит: «Ваша боль — наша общая боль». А одна вдова, поправляя чёрный платок с фирменным кремлёвским вензелем, который выдают на входе, вдруг шепчет так, что все слышат: «Владимир Владимирович, а к следующему Дню защитника Отечества вы нас сюда автобусом привезёте, или мы уже своим ходом, как постоянные клиенты, приходить будем? И карту лояльности к накопительной пенсии можно будет привязать?»
Слушаю прогноз. Синоптик так мило улыбается и говорит: "В ближайшие дни ожидается аномально тёплая погода, возможны кратковременные дожди, не исключены грозы, но в целом будет солнечно. Рекомендуем быть во всеоружии!"
Я стою в прихожей, смотрю на эту кучу: зонт, солнцезащитные очки, резиновые сапоги, пуховик, панама и противогаз — на всякий пожарный случай. Во всеоружии, блять. Я готова не к прогулке в парке, а к высадке десанта на непредсказуемую планету. И знаете что? Муж, глядя на меня, осторожно спросил, не забыла ли я скафандр.
Узнала, что Моргенштерн снимает фильм о себе. И такая мысль: а ведь мы все так делаем. Только без камеры и бюджета. Сидишь вечером одна, пересматриваешь в голове свои самые позорные сцены: «А вот здесь я слишком настойчиво ему писала… А в этой серии я плакала из-за его сторис с котиком…» Свой личный триллер с элементами чёрной комедии. Только вот Моргенштерну за это деньги заплатят, а мне — нет. И в титрах моей жизни значится: «Режиссёр, сценарист, гаффер и единственный зритель, рыдающий в зале с пачкой бумажных салфеток, — это я. Премьера — каждую ночь. Без выходных».
Иной раз смотришь на приговор — пятнадцать лет разом, будто оптом взял. И думаешь: странная у государства арифметика. Измена Родине — штука, вроде бы, бесконечная, в масштабах вечности. Финансирование врага её — тоже из категории беспредельного. А складывают их, эти две бездны, и получается аккуратная, конечная сумма. Как будто не тяжкие статьи, а товары по акции «два по цене одного» в федеральной сети «РосПредательство». Купил пакет «Предательство плюс экстремизм» — и платишь одним, хоть и длинным, отрезком собственной судьбы. А потом сидишь в камере, листаешь каталог новых поступлений и понимаешь, что за те же пятнадцать можно было взять ещё и шпионаж в нагрузку — вечность, оказывается, была со скидкой в 50%, но ты, дурак, не воспользовался.
