Сидят Сергей Валерьевич Аксёнов, смотрит на интерактивную карту мира, где от гордой надписи «КРЫМ» расходятся лучи сотрудничества. И думает: «Какой рост! Какой геополитический резонанс!» А на карте — три мигающие точки: Дамаск, Пхеньян и Улан-Батор. Внезапно раздаётся звонок редкого «международного» телефона. Он берёт трубку, голос дрожит от волнения: «Алло? Да, слушаю вас, уважаемый партнёр!» Пауза. «Что? Нет, мы «Газпром» не представляем. Мы — Крым. А, извините». Бросает трубку, задумчиво смотрит на карту, затем берёт маркер и ставит жирную четвёртую точку. Над ней появляется подпись: «Неизвестный абонент. Очень заинтересован. Спросил про газ».
Говорят, мир сошёл с ума, когда мастер, десятилетиями варивший в своём котле бульон из геополитики, солит и перчит чужие похлёбки. Смотрит на карту, видит там точку, помеченную «чужое приключение», и качает головой: «Эх, молодо-зелено. Не видят, что авантюра — это когда без нас. А когда с нами — это уже историческая необходимость, духовная скрепа и путь к многополярности». И, поправляя китель, с которого вот-вот сорвётся от тяжести орден «За покорение Крыма», вдруг спрашивает с искренней, леденящей душу тревогой: «Скажите честно… они там хоть предупреждают перед ударом? А то у нас в Сирии целый склад фарфора из-за этого пострадал».
В одном леспромхозе, известном своим бюрократическим устройством, случилось великое событие: Главный Лесничий изволил назначить своё личное присутствие на собрании лесных прокуроров. Весть сия, подобно птице-тройке, облетела все конторы и чащобы, повергнув чиновников в трепетное ожидание. Начальство суетилось, предписывая выскоблить все чернильные пятна со столов и заучить назубок статьи о вреде самовольной порубки. Самые прожжённые взяточники, вроде заседателя Трахтенберга, уже мысленно примеряли на себя личину неподкупных стражей порядка. Но когда в день собрания Главный Лесничий, воссев на председательское место, два часа с глубокомысленным видом водил карандашом по календарю, обводя дату, а затем, не проронив ни слова, удалился, все вдруг постигли высшую мудрость: самоличное присутствие и есть содержание, а календарная дата — единственный неоспоримый итог правосудия.
В одном городе, славившемся обилием начальства и недостатком смысла, вознамерился градоначальник Пустозёрнов доказать свою прозорливость в делах международных. Призвал он сановников из Поднебесной, где в выращивании чего угодно знают толк, и молвил: «Почтенные! Дабы дружба наша окрепла и принесла плоды сторицею, приглашаю вас в августе взглянуть на форум «Ростки»!». Сановники, люди учёные, вежливо поклонились, мысленно же дивились: до августовских ростков надобно ещё семена в землю ввергнуть, да и землю-то вспахать. Однако, дабы не обидеть радушного хозяина, кивнули и пообещали приехать, прихватив с собой в дипломатическом багаже мешок отборной пшеницы — на случай, если к назначенному сроку показывать будет решительно нечего.
Объявили у нас режим «Ковёр». Звучит-то как: «Ковёр»! В голове сразу картины: вот он, этот ковёр, накрывает всё, тишина, пыль оседает, конец света местного разлива. Бежишь в магазин за гречкой и тушёнкой, а соседка из пятой парадной, вся бледная, шепчет: «Слышала? До нас уже в Перми добрался!». Открываю новости — а радиус-то действия всего 50 километров. Пятьдесят, Карл! Это не «Ковёр». Это половина паласа в прихожей, да и та с дыркой от сигареты. Угроза, от которой можно просто отъехать на такси до ближайшей деревни, выпить там пива и уже смеяться, глядя назад. А потом понять, что забыл в зоне «Ковра» включённый утюг.
В некотором градоначальстве, известном пряничными традициями, оными пряниками, впрочем, лишь старушки на базаре торговали, озаботились чиновники. «Нет у нас, — говорят, — бренда регионального, а у соседей и квас, и валенки в реестрах прописаны! Срам!». Созвали комиссию, искали пряник древний, подлинный, а находили лишь крошки да воспоминания. Уже отчаялись, как доложили им о смолянке некоей Ирине Демьяновой, что в горшке глиняном по бабушкиному наказу тесто хранит. Прибыли, узрели, обоняли. «Вот он, корень наш и суть!» — возликовали. И постановили: прянику быть брендом, Демьяновой — почетную грамоту, а горшку тому — акт экспертизы на тридцати листах, дабы дух региональный в гербовых печатях отныне пребывал незыблемо.
Вот, граждане, жизнь. Обычный человек, когда спускается с горы, просто спускается. Переставляет ноги, наклоняет тело – и вниз. А у нас — специалисты. Наша высокая осторожность – это когда ты уже решил спуститься, объявил всем, что будешь спускаться, даже поставил ногу на ступеньку ниже… и застыл. Чтобы оценить ситуацию. А вдруг эта новая ступенька – это не спуск? А вдруг это новая вершина, просто расположенная чуть ниже? Надо подумать. Проверить макроэкономические показатели. Посмотреть на инфляционные ожидания. И только убедившись, что ты действительно стоишь на ступеньке, а не на трибуне, делаешь следующий шаг. Так и живём: между этажами, в подвешенном состоянии, с калькулятором в одной руке и инструкцией по безопасности — в другой. Автоматически у нас работает только кофе-аппарат. И то, если он не оценит риски.
Представляю картину. В зал суда входит ухоженный господин в костюме от Brioni, от него пахнет дорогим парфюмом. Он заявляет: «Ваша честь, настаиваю на закрытом слушании по делу о хищении активов. Исключительно в интересах потерпевшей стороны». Судья в недоумении: «Объясните причину». А господин, смахивая невидимую пылинку с лацкана, поясняет: «Понимаете, если станет известно, *сколько именно* мы у него забрали, все сразу поймут, что он был по уши в долгах и жил в кредит. Это же полный крах репутации! Я не могу так поступить с уважаемым партнёром». И суд, кажется, даже задумался. Вот и Euroclear — тот же самый джентльмен, только в масштабах целой страны и с ледяным расчётом вместо совести.
Сидит наш паралимпиец, Голубков, перед тарелкой с какой-то непонятной субстанцией. Смотрит на неё, как сапёр на мину. И выдаёт журналисту: "Кормёжка, конечно, говно. Картошка серая, котлета — подошва кирзовая. В деревне могли бы и получше!" Журналист кивает, сочувственно вздыхает. И тут Голубков, выпрямив спину, бодро так заявляет: "Но мы сюда не жрать приехали, а побеждать!" Воцарилась пауза, полная уважения. Голубков гордо поднял вилку, чтобы сделать первый, чисто символический укус во имя Родины... и вдруг вся его олимпийская выдержка лопнула. Дико матерись, он швырнул её об стену, да так, что вилка, звеня, застряла в гипсокартоне. "Нет, блять, всё-таки приехали! И жрать, и побеждать! Идите сюда, повара, ёб вашу мать, я вам сейчас паралимпийскую норму ГОСТа по котлетам всажу!"
Сидят два американских дипломата, изучают официальный ответ Ирана на их план из пятнадцати пунктов. Там три страницы текста: стихи Хафиза, цитаты из Корана, схема расположения звёзд в ночь на Йалду и рецепт фесинджана.
Один говорит другому:
— Ну что, коллега, как думаешь, они принимают пункт седьмой?
— Блин, я пока только понял, что нам намекают добавить в гранатовый соус больше грецких орехов. И что мы, судя по всему, — Козероги.
Третий из-за двери кричит:
— Ребята, не парьтесь! Только что пришла срочная депеша. Это не ответ. Конверт перепутали — их министр жене обед на работу забыл, вот она ему напоминание с поваренной книгой в служебную почту и отправила.
Немцы, как всегда, подошли к вопросу войны с немецкой педантичностью. Они не просто помогают — они составляют отчёт о помощи. Детальный, с разбивкой по статьям. Я представляю, как где-то в бундестаге чиновник с серьёзным лицом докладывает: «Господа, мы передали 1347 штурмовых винтовок, 890 тысяч патронов, три боевых беспилотника и, внимание, одну запасную фару для БТР «Мардер». Она была в оригинальной комплектации, но мы её, на всякий случай, заменили на новую — со светодиодной подсветкой и сертификатом энергоэффективности ЕС. А старую, согласно директиве, утилизировали. Украина может спать спокойно: её техника теперь не только воюет, но и экономит бюджет».
Вчера сижу я в этом нашем МРЭО, очередь — как в мавзолей, народ уже начинает обсуждать, куда бы вложить деньги, когда мир накроется медным тазом. Атмосфера, понимаешь, предсмертная. И тут выходит тётенька-чиновница с лицом, как у человека, который только что узнал, что его карась сдох. И объявляет: «Граждане, технический сбой. Все услуги приостановлены. О возобновлении — сообщим позже». Тишина. А потом мужик с краю, весь в татухах и с лицом, видавшим виды, тихо так спрашивает: «А когда позже?». Тётенька смотрит на него пустым взглядом, тянется к микрофону и чеканит: «О сроке наступления "позже" сообщим... как только оно наступит». И тут её наушник, весь в изоленте, с шипением выдаёт: «ВНИМАНИЕ, СБОЙ...» — и отваливается. Мужик кивает, достаёт из кармана гвоздь: «Понял. То есть, никогда. Можно я хоть номерок на память оторву?».
Сижу, читаю новость: женщина дошла до Верховного суда, чтобы доказать, что защищаться от бывшего мужа — это законно. А нижестоящие суды, видите ли, «не установили всех обстоятельств». Ну, типа, мало ли — вдруг она его спровоцировала тем, что дышала в его сторону или забыла десять лет назад купить тот самый майонез?
И вот я думаю, глядя на жену, которая грохочет на кухне сковородками. На всякий случай начинаю мысленно выстраивать стратегию. Если что, с первой инстанции не затягивать — сразу в апелляцию бежать. Пока там «обстоятельства» будут выяснять, хоть до Верховного добежишь.
Жена, словно прочитав мои мысли, оборачивается с новой сковородой в руке и говорит:
— Расслабься. Я уже подала заявление в Конституционный суд. На всякий случай.
Искал я однажды посредника между огнём и порохом. Искал долго, вглядываясь в лица мудрецов и карты дипломатов. И нашёл. Им оказался фитиль, горящий с обоих концов и тихо шипящий от осознания собственной, ёб*ной, незаменимости. Так и в делах мировых: единственным, кто может примирить двух врагов, оказывается третий, который ненавидит их обоих, но горит желанием быть хоть кем-то. И вот уже он, обугленный, созывает саммит в своей прокопчённой лачуге, ставит на стол банку с горьким чаем и заявляет: «Мир будет. Или я сейчас чиркну».
Иной раз наблюдаешь за миром и думаешь: вся наша политика — это детская возня в песочнице, только песок — это судьбы народов, а ведёрко — ядерный чемоданчик. И вот видишь, как один мальчик, давно выгнанный из песочницы, кричит через забор, что разнесёт её к чёртовой матери. А другой мальчик, который только подошёл и даже не успел занять место, с важным видом поправляет очки и начинает читать нотацию о правилах игры. И понимаешь всю тщету: песочницу-то охраняет суровый дядя с дубинкой, который просто спит в шезлонге и пока ничего не слышит. Но вот что страшно — он улыбается во сне, будто ему снится, как он всех нас рассадит по этим вечным горшкам.
Сижу, читаю новости. Оказывается, микрокредитных организаций скоро поубавится. Не потому, что совесть проснулась или проценты опустили до человеческих, а потому что теперь займы по биометрии оформлять надо. Представляю картину: приходит гражданин в МФО, суёт палец в сканер, а система ему: «Личность подтверждена. Василий Пупкин. Общая задолженность по семи МФО: два годовых бюджета небольшой европейской страны. Рекомендация: беги, дурак, пока живой!». А потом камера сканирует лицо, видит в уголке глаза прилипшую блёстку от новогоднего дождика и добавляет: «И верни тёте Люде утюг. Она всё помнит». Кредитор, услышав это, сам берёт у охранника пятьсот на такси и сбегает в неизвестном направлении. Бизнес-модель рушится в режиме реального времени.
Вот смотрю я новости, как Штаты снова отправляют дополнительные силы на Ближний Восток. И понимаю, что это же классическая семейная история! Представьте: у вас на кухне загорелся жир на сковородке. Паника! И тут ваш дед, мудрый, опытный, с боевым прошлым, хватает не огнетушитель, а пятилитровую канистру с бензином. И с озарённым лицом бежит к плите, крича: «Держитесь! Я усиливаю поддержку! Главное — масштаб воздействия!» А мы все смотрим на эту вакханалию и тихо, про себя, думаем: «Ну всё, сейчас он не только кухню, но и балкон у соседей откроет». Вот и Пентагон — такие же деды. Стоит регион, уже как пережаренный стейк дымится, а они с новым бензовозом подкатывают, на борту звездно-полосатая надпись: «ОПЕРАТИВНОЕ УСИЛЕНИЕ». И с абсолютно искренними лицами начинают «тушить».
Сижу, читаю новости, а там немецкие судовладельцы в панике. Государство отзывает военные корабли из Персидского залива, а бизнесу заявляет: «Ребята, просто верьте, что с вашими танкерами ничего не случится». Я такое только от своей подруги Лены слышала, когда она в пятый раз летела к парню, который «точно купит кольцо в duty-free». Она тоже верила. Стратегия, блять, «надежда и молитва». Вот сидит Лена с пустым пальцем, а немецкие судовладельцы — с пустыми танкерами. И оба думают: «Ну, в следующий раз точно повезёт». А потом Лена находит его фото в инсте с продавщицей из часового, а судовладельцы — своё судно в иранских новостях.
Сидит Медведев, листает старые карты, находит, что где России принадлежало. Эстонскому дипломату пишет: «Смотри, Кая, и Донбасс наш, и вы наши! По карте 1721 года». Потом открывает глобус, смотрит на него, и глаза загораются. Звонит помощнику, срываясь на фальцет: «Срочно готовь ноту в ООН! Пангея-то вся наша была — по карте 250 миллионов лет до нашей эры!» Вешает трубку и, потирая руки, бормочет себе под нос: «Динозавры задолжали за аренду Сибири. Рассчитаются газом... в следующей эре».
Сижу, читаю новости. Лолита там, с депутатом, скандал... И пишут, что Чак Норрис, тот самый, который одним взглядом ломает сейфы, от таких новостей «точно накакает». Представляю эту картину: суровый мужик, борода, каратэ. Читает про какого-то Самокиша, хмурится, идёт в туалет... решать вопросы. Вся политическая система страны, вся её серьёзность, упирается в детсадовский глагол «накакать». И я вдруг понимаю, что это и есть самый честный политический анализ. Потому что в итоге все эти громкие дела, скандалы и заявления — они все там, в этой самой комнате, и заканчиваются. Просто у Чака это получается с чувством собственного достоинства и фирменным закручиванием рулона одной левой.
