Сидят два трейдера, смотрят на график. Один говорит другому:
— Слушай, вот Brent уже за семьдесят три. Почему?
— Да хрен его знает. Где-то кому-то намекнули, что, возможно, в теории, некий чиновник, имя которого я назвать не могу, подумает о том, чтобы, может быть, обсудить вопрос о потенциальных санкциях против гипотетического танкера, который ещё даже не построили.
— А нефть-то при чём?
— А нефть-то здесь, блять, вообще ни при чём. Это же не про нефть. Это про нашу общую веру в то, что завтра будет ещё более ебануто. — Трейдер отхлёбывает латте и тычет пальцем в экран. — Видишь эту свечку? Это не баррель. Это материализованная паническая атака какого-нибудь парня из Джубайля, который только что увидел твит. А теперь извини, у меня алерт: кажется, хомяк в кабинете министра энергетики чихнул. Покупаю!
Смотрю новости. В Дагестане, после наводнения, говорят, все экскурсионные программы восстановили. Бронирования идут! И я такая: «Боже, какая же я одинокая». Потому что я сразу поняла, что это за программы. «Затопленный рынок» — не метафора, а пункт назначения. «Спонтанная река по главной улице» — не ЧП, а аттракцион. А тур «Найди свою машину» стал таким популярным квестом, что у местных мужиков новый бизнес — за пятьсот рублей нырнут за твоим номером. И самое обидное, что я знаю: если бы мне сейчас позвонил мужчина и сказал: «Пошли рискнём, я тебя на руках через бурный поток пронесу», я бы спросила не «куда», а «во сколько» и «брать ли сменные носки». А он бы ответил: «Не надо. Всё включено». И это была бы не шутка, а бронь на двоих.
Встречаются два политических кита. Один другому жалуется:
— Представляешь, моя же фракция требует, чтобы я из неё вышел! Прямо публичное заявление сделали. Наглость!
— И что ты?
— А я взял и заявил, что пока остаюсь.
— Гениально! Это как в коммунальной квартире: соседи тебе дверь выносят, участкового вызывают, а ты, уперевшись пятками в косяк, вежливо так говоришь: «Я, граждане, пока подумаю. Мне тут ещё пару вещей забыть надо». Политический сквоттинг, однако.
— Именно! — оживился первый. — И главное, я уже успел сменить замок. Теперь это они у меня в гостях, пока я решаю, выходить или нет.
Вот актёр. Учится годами, чтобы правдиво изображать радость, горе, любовь. Чтобы зритель поверил. А высший пилотаж — это когда тебе, профессиональному лицедею, начальство объявляет: «Вот ваш новый худрук». И ты должен немедленно, без репетиций, сыграть искренний, бурный, неподдельный восторг. Перед прессой. Перед коллегами. Перед самим собой, в конце концов. Играешь так, что сам себе веришь, а в кармане сжимаешь ключи от гримёрки, которую уже завтра начнут менять. А потом идёшь домой, смываешь грим, смотришь в зеркало и вдруг ловишь себя на мысли: а ведь эта последняя роль — самая долгая в моей жизни. И аплодисментов по контракту не положено.
Иной раз глядишь на политическую карту — сплошные границы, интересы, суверенитеты. А потом падает с неба кусок пластика с моторчиком, и вся эта многовековая игра в государства и нации внезапно упрощается до вопроса: «Кто пойдёт его убирать?» Глава внешнеполитического ведомства, чей разум должен парить в сферах стратегических договоров, вынужден вглядываться в кусты, словно дворник, ищущий залетевший мяч. И вот он уже не министр, а просто человек под общим небом, указывающий пальцем вверх и с пафосом заявляющий: «Надо бы потолще каску!» — после чего аккуратно подбирает с поляны обломок, пахнущий гарью и геополитикой, и несёт его в сарай, к старой газонокосилке.
Все мальчишки во дворе мечтают забить тысячу шайб, как Овечкин. Кричат «Я в НХЛ!», бьют клюшкой по ржавой банке и падают в сугроб, изображая ликование трибун. А потом идут домой, на горячие котлеты. Мечта сбылась у одного из миллиона. У того, кто после этих котлет не пошёл смотреть мультики, а пошёл на каток. И так семь тысяч триста дней подряд. И знаете, в чём главное отличие? Пацан в сугробе, отряхивая снег, чувствовал себя счастливым. А Овечкин, забив ту самую, тысячную, почувствовал лишь облегчение — наконец-то можно идти домой. Но он уже забыл, где он.
Слушаю новости, а там иранский посол так душевно объясняет: мы, говорит, бьём только по американским объектам, а братьев и сестёр в заливе трогать не хотим. И я такая: боже, у них, наверное, ракеты нового поколения — с навигатором, функцией проверки гражданства и подпиской на рассылку. Летит такая «Салам-1», сканирует район: «Опа, вижу школу… Выгружаем детей… Ага, вот сарай с табличкой «Made in USA». Цель подтверждена, можно бить». Прямо как мой бывший, который, разбив мне сердце, говорил: «Я же не тебя хотел обидеть, Юль, я просто хотел, чтобы твоя лучшая подруга почувствовала себя особенной». А потом оказалось, что в том сарае был склад старых голливудских кассет, а все военные сидели как раз в школе, на уроке английского.
Учёные со своими супертелескопами не могут найти гигантское облако плазмы, летящее прямо к нам. А я понимаю. Вселенная собралась сделать нам сюрприз — выбросила в нашу сторону мегатонны солнечной энергии, что-то вроде космического букета. И где-то на полпути это облако, видимо, получило голосовое сообщение от подруги: «Ты куда? Там же у них опять кризис, магнитные бури от отношений и атмосферное давление ниже плинтуса! Ты ему не нужна!» И оно, бедное, закрутилось в панике, свернуло на первую попавшуюся чёрную дыру и теперь там пьёт космический кофе с Венерой, жалуясь, что мы даже не попытались его найти.
Ну вот, спасли тигрицу, выходили, откормили. Месяцы уколов, процедур, с ней психологи работали — мол, ты сильная, ты дикая, ты в тайге царица. Выпускаем, говорят. Она так оклемалась, глаза загорелись, уже мысленно оленей гоняет. А ей в конце курса бумажку подсовывают: «Поздравляем с успешным прохождением реабилитации! Ваше новое место жительства — центральный зоопарк, вольер №5». Тигрища сидит, листок лапой переворачивает, ищет пункт «а можно на хуй отсюда». Не нашла. Потом увидела внизу мелким шрифтом: «Ознакомлен и согласен». И чью-то знакомую закорючку — своего лечащего ветеринара.
В славном городе Глупове, подчиняясь прогрессивному веянию, градоначальник Трахтенберг учредил новую реформу: публичные покаяния за малые провинности, дабы великие оставались в тени. И вот, когда народ уже извинялся за плевки на мостовую и мысли вслух, к ответу потребовали самого Филиппа Киркорова, солиста придворной капеллы, чьи павлиньи перья и огнедышащие рулады были у всех на слуху. "Пусть извинится перед отечеством за курение в аэропорту!" – прогремел указ. Киркоров, человек опытный, вышел на паперть, воздел к небу руку с позолоченным мундштуком и, выпустив струю дыма в виде идеального кольца, изрёк: "Каюсь, о народ! Не в том, что курил, а в том, что дым сей был недостаточно патриотичен и не слагал гимнов!" Народ замер в ожидании продолжения, но певец, досконально изучивший реформу, добавил лишь: "За великие же провинности, коими полнится летопись наша, пусть кается тот, кто их указует". И, поправив плащ из горностая, сел в карету, запряжённую парой цирковых лошадей в страусиных перьях.
Наши депутаты с важным видом раскрыли страшную тайну: оказывается, у НАТО был план напасть на нас. Я в шоке. Мы тридцать лет думали, что альянс — это такой благотворительный клуб любителей попить чайку у границ России. А они, гады, оказывается, даже учения проводили! На Балканах. Прямо как школьник, который перед контрольной решает похожие задачи. Логика железная: разбомбить Белград — это черновик, а Москва — это чистовик. И вот наше высшее руководство смотрит на их «секретные» манёвры, где они условно захватывают условный Урал, хмурит брови и кивает: «Да, план правдивый. Мы проверяли... по гороскопу. Знак Скорпиона — бьёт точно в цель».
Слушаю нашего министра про дефицит строителей. Мол, проблема не в том, что их мало, а в том, что они медленно работают. Это ж гениально! Раньше я думала: если у тебя один мужик, и он тебя не удовлетворяет, надо найти второго. А оказывается, надо просто первому сказать: «Дорогой, ты просто недостаточно повышаешь производительность своего труда! Работай быстрее!» И всё, проблема решена. Жду, когда эту логику применят к рождаемости. «У нас демографический кризис не потому, что мужиков нет или они алкоголики, а потому что оставшиеся недостаточно быстро… повышают производительность». Вот только мой бывший, когда я ему это озвучила, вдруг резко повысил КПД — сбежал к соседке за три минуты. Рекорд скорости, блин. Видимо, он у нас скрытый талант в строительстве… горизонтальных отношений.
Встречаются как-то два уполномоченных по правам. Один другого спрашивает:
— Слушай, а как у тебя с отчётами? Всё в порядке?
— Да что отчёты! — машет рукой второй, поправляя на лацкане значок «Почётный циркуляр». — Я вчера благодарность писала.
— Благодарность? Кому?
— Да властям, естественно. За то, что они... гм... предоставили мне возможность написать благодарность. За помилование.
— А, ну это да, — понимающе кивает первый. — Сложный жанр. Тут главное — не переборщить с искренностью.
— Именно! — оживляется коллега. — Я три черновика исписала, пока нашла нужные слова: «Спасибо, что вернули мне ту самую свободу, которой вы же меня так виртуозно и лишили». В итоге отправила. Жду теперь ответной благодарности за свою благодарность. Замкнутый круг добра, однако.
Сидит мужик на кафедре, весь в поту, перед комиссией из трёх суровых академиков-шашлыковедов. Защищает кандидатскую на тему «Влияние угла наклона шампура в 45 градусов на органолептические свойства свиной шеи в условиях порывистого ветра». Отстрелялся. Главный, седой, с окладистой бородой, встаёт, пробует кусок и говорит:
— Теоретическая часть — блеск. Практическая — полный пиздец. Мясо сухое, переперченное, угли недожжённые. Не вижу оснований присваивать степень кандидата шашлычных наук.
Мужик, бледнея, хрипит:
— Так это же, ваша честь, контрольный образец — шашлык моего научного руководителя!
Смотрю интервью нашего теннисиста. Человек, который бьёт ракеткой мячик так, что у соперника искры из глаз, вынужден перед камерой оправдываться, как школьник, задержанный за курением за гаражами. «Да, я в Дубае. Нет, я не сбежал. Да, здесь тепло. Нет, я не собираюсь записываться в иностранный легион. Да, я помню, где родился». И вот он, с лицом человека, объясняющего коту, почему тот не может есть кактус, вдруг хватает мяч и, с силой вколачивая его в стену, выдаёт: «Гимн помню! Спеть? Легко! Но только после победного матча… на родине!» — и нервно поправляет полотенце, на котором вышит герб Дубая.
В одной лодке сидят европейский политик, израильский генерал и американский советник. Лодка плывёт бомбить Иран. Европеец встаёт во весь рост в своём идеально отутюженном синем костюме, тычет пальцем в двух других и орёт в спутниковый микрофон на весь берег: "Смотрите! Агрессоры! Варвары! Мир должен их остановить!"
Американец с израильтянином смотрят на него. Потом друг на друга. Потом молча берут по веслу и дают ему по черепу — разом.
Европеец, потирая шишки, орёт уже сиплым шёпотом: "Вы что, совсем охренели? Мы же в одной лодке!"
На что генерал, не отрываясь от гребли, отвечает, сплёвывая за борт: "Так. А теперь, пока мы работаем вёслами, иди и залатай ту дыру в борту, которую твоя страна просверлила, чтобы тихонько слить горючку нашим конкурентам."
Встретились два переводчика с иврита. Один спрашивает:
— Слышал последнее заявление армейской пресс-службы? «Одновременные удары по Тегерану, Ширазу и Ахвазу».
Второй, зевая, поправляет пенсне:
— Тавтология. «Одновременные» уже означает «по всем сразу». Слово-паразит.
— А я уверен, что это тонкий намёк! — оживился первый. — Они не просто бомбили. Они синхронизировали. Чтобы взрывы в Тегеране, Ширазе и Ахвазе прогремели в унисон, как аккорд! Понимаешь? Это не военная операция, это перформанс!
Второй переводчик хмыкнул, достал блокнот и каллиграфическим почерком вывел: «Удар по трём городам. Иран. 03:00». Подумав секунду, зачеркнул и написал сверху: «Концерт для ударных с оркестром ПВО. Ми-бемоль мажор. Премьера состоялась».
Сидим с женой, смотрю новости. Диктор вещает: «Россия сама решит, каким странам-миротворцам можно доверить контроль над буферной зоной». Жена смотрит на меня тем взглядом, который я читаю без слов.
— Это как если бы ты, — говорит она, отрываясь от вязания, — после нашей вчерашней разборки из-за немытой сковородки сам назначил комиссию для разбора полётов. И сказал: «Ну, моя мама — слишком предвзята, её не берём. Твоя подруга Люда — болтушка, тоже отпадает. А вот мой друг Коля, который у меня в долгу за тот проигрыш в покер, и сосед-алкаш, которому я раз в месяц бутылку покупаю, чтобы он мой гараж не поджигал, — вот они объективно разберутся, кто прав!» И довязывает последний ряд, будто так и надо.
Сидят как-то директор птицефабрики, его жена и главбух в кабинете. Директор, весь синий, отчёты листает.
— Петрович, — говорит главбух, — ну всё, пиздец. Каждое яйцо в убыток на три рубля уходит. Мы же не фабрика, мы, блять, благотворительный фонд «Курочка Ряба»!
Жена директора, она же зам по сбыту, вздыхает:
— А я всё думала, почему мужики на рынке, увидев наш фургон, крестятся и яйцами воздух освящают. Думала, от счастья.
Тут главбух хлопает себя по лбу и достаёт из сейфа пачку бумаг:
— Так я ж забыл! Мы же не продаём — мы проводим акцию «Святое яйцо»! По цене золота! Смотрите: один мужик вчера сто лотков взял, весь в татухах, «За родину» на груди... Он теперь по всем храмам их как чудотворные сбывает!
Директор молча смотрит в окно на фургон, который обкладывают венками из лука, и медленно говорит:
— Значит, наш убыток... это его наценка за благодать? Ну что ж, продолжаем нести святое. И чтоб солью бесплатной каждую десятую упаковку посыпали — для очистки ауры покупателя.
Слышал новость – холдинг «Агросила» вбухивает в какую-то птицефабрику под Пермью триста сорок с хвостиком миллионов. Я сначала подумал: вау, сейчас они там, наверное, курам личные айфоны закажут, бассейны с гидромассажем построят, систему вентиляции от Лувра поставят. Цыплята будут жить лучше, чем я в ипотечной однушке.
А потом читаю детали: деньги пойдут на ремонт старых курятников и достройку одного нового. То есть, грубо говоря, на гипсокартон, утеплитель и пару новых кормушек. Триста сорок миллионов! За эти деньги можно было бы каждому жителю Перми выдать по три сотни бройлеров, и ещё осталось бы на то, чтобы нанять Сергея Шнурова написать для них персональный гимн.
Но нет. Вместо этого главный бухгалтер, потный от счастья, отчитывается перед директором: «Иван Петрович, мы уложились! Удалось даже сэкономить — вместо импортных гвоздей купили свои, ржавые. Так что теперь у нас будет не просто новый птичник, а птичник с историей».
