Пришёл я как-то к гастроэнтерологу Симакову, светилу областного масштаба. Сижу, терзаюсь. Говорю: «Доктор, у меня, кажется, запор. Всего три раза в неделю». Он смотрит на меня поверх очков таким взглядом, будто я не пациент, а туповатый экспонат в его линой кунсткамере медицинских заблуждений. Вздыхает, берёт дорогущую ручку, стучит ею по столу для важности и изрекает: «Запомните раз и навсегда. Три раза в неделю — это не запор. Это — норма». Я сижу, переполненный просветлением, а он добавляет, уже глядя в мою медкарту: «А вот то, что вы на приём записались из-за этого — это диагноз. И лечить будем не кишечник, а голову». И выписал направление к психиатру, поставив галочку в графе «ипохондрия» такой жирной, что ручка на секунду захрипела.
Ну конечно, «Голос женского бизнеса». Ты думаешь, это про то, как мы гармонично поём о кредитах и выгорании? Как выходим на сцену в идеальном блейзере и берём высокую ноту «амортизации»? Хрен там. Это марафон. Буквально. Четыре тысячи бизнес-леди в удобных кроссовках и с дикой мотивацией в глазах стартуют из Владивостока. И я среди них. Бегу, хриплю и думаю: «Голос, голос… А где, блин, мой голос?» Он остался на третьем километре вместе с силами и желанием что-то кому-то доказывать. А на финише меня ждал только мой старый знакомый — молчаливый партнёр по ООО «Рога и Копыта» с бутылкой воды и вопросительным взглядом бухгалтера, у которого снова ничего не сходится.
Сидят как-то в ЦБ главный экономист с прапорщиком из охраны, бухают. Экономист ноет: «Вот, блядь, прогноз составил — снизим ставку до трёх процентов, через семь лет инфляция сто процентов! Жопа!» Прапорщик хмурится: «Ну, ебёна мать, а зачем тогда снижать, если жопа?» Экономист, мудро так, поправляет часы Patek Philippe: «Ты, сопля, ничего не понимаешь в макроэкономике! Это же прогноз на семь лет вперёд!» «Ну?» «А через семь лет, блядь, я уже на вилле в Майами! А жопа...» — он многозначительно толкает бутылку в сторону прапорщика, — «...она будет твоя. Ты ж здесь на пенсии останешься».
Мой муж вчера с важным видом объявил, что с этого дня блокирует для меня доступ к шкафу с его коллекцией дорогого виски. Я сначала опешила: мысленно перебрала все наши полки — такого шкафа у нас в квартире отродясь не было. Оказалось, он имел в виду тот самый, что стоит у его мамы в гараже в другом городе, до которого у меня даже ключей нет. «Но я же принципиален! — заявил он, поправляя невидимый галстук. — Это мощный символический жест!» Я кивнула, оценила его решимость и пошла на кухню пить своё дешёвое вино. А потом прочитала новости и поняла, откуда ветер дует. Гениально. Теперь он требует, чтобы я аплодировала стоя.
Сидим с женой, читаю новости вслух. «В Калининградской области легковой автомобиль влетел в группу пешеходов, в результате чего люди получили травмы различной степени тяжести». Жена отрывается от своего сериала, смотрит на меня с пониманием: «Опять эти пешеходы. Вечно у них то травмы, то степени. Небось, опять проходили мимо гарантийного сервиса?» «В пресс-службе ГИБДД уточнили, – говорю я, – что автомобиль был абсолютно исправен. Просто пешеходы, видимо, не выдержали режима эксплуатации». «Я так и знала! – вздыхает она, поправляя мой воротник. – Надо было сразу винить пользователя. В инструкции же чётко написано: «При появлении автомобиля на встречном курсе выполните перезагрузку». А они, как всегда, просто зависли».
Вот скажите мне, граждане, что за странная игра? Сначала ты человеку говоришь: «Товарищ, ты нам не товарищ. Твой голос — не голос, а иностранный сигнал. Твой сайт — не сайт, а запрещённая территория. Мы её оцепили, отключили, стёрли с карты интернета. Всё. Там теперь тишина и пустота, как в антракте после плохого спектакля».
А потом вдруг хлопаешь себя по лбу и с серьёзным видом объявляешь: «Так, а где же сам этот товарищ? Объявляем его в розыск! Немедленно найти!»
И начинаешь искать. Усердно. По всей этой пустоте, которую сам и создал. С фонариком, с лупами, с собаками, которые только недоумённо виляют хвостами, улавливая один-единственный запах — запах абсурда. И главное, ведь обязательно найдёшь! Составишь акт: «Разыскиваемый элемент в заблокированном пространстве не обнаружен. Приняты меры: пространство дополнительно заблокировано». И ляжешь спать спокойным героем.
Фридрих Мерц, как истинный немец, решил проверить российскую оборону на прочность. Он запустил тяжёлое дипломатическое заявление, словно старинную мейсенскую тарелку для метания. Расчёт был прост: долетит до Москвы — герой, не долетит — ну, подумаешь, разобьётся. Но политика — наука точная. Тарелка, описав изящную дугу над всей Европой, с диким треском приземлилась прямиком в его же коалиционный буфет, разнеся вдребезги не только сервиз, но и три секретных договорённости с «зелёными». И теперь в Берлине царит не типичный немецкий порядок, а стоит типичный немецкий трёхэтажный мат, от которого даже уборщица-полячка крестится и шепчет: «Ой, а это уже из России прилетело?»
Вот смотрите, граждане. Сидит человек, нога в гипсе. Подходит к нему сосед, который сам ему эту ногу и сломал, с серьёзным, понимаете, озабоченным лицом. Смотрит со знанием дела и говорит: «Проблема твоя ясна. Не можешь ходить. А не можешь ходить потому, что у тебя гипса нет!» Больной, естественно, в ступоре: «Как нет? Он вот, на ноге!» А сосед, уже с горящими глазами энтузиаста, хлопает по гипсу увесистым томом «Демократия для чайников»: «Нет, ты не понял! Тот гипс — неправильный. Он от старой, отжившей себя школы гипсования. Вот этот, с флагом и орлами — правильный! И костыли у тебя не те. И врачи, которые ногу собирали — не аттестованы. Надо всё менять!» И стоит, ждёт благодарности. А человек с гипсом молчит, ищет глазами кирпич. Не для ноги — для головы соседа. Потому что лечить он мастак, а вот диагноз поставить — забыл.
Сидит мужик на приёме у психотерапевта, платит три тысячи за час. Рассказывает про детство, про мать-алкоголичку, про отца-деда, который воспитывал его ремнём. Потом про жену-стерву, которая последние деньги на шубу выпрашивает. Потом про работу, где начальник — конченый прапорщик. Психотерапевт кивает, говорит "угу", строчит что-то в блокнотик. Час кончился. Мужик встаёт, уже у двери, и спрашивает: "Доктор, ну и что, как мне жить-то дальше?" Психотерапевт отрывает взгляд от своего нового каталога яхт, смотрит на него с искренним удивлением и говорит: "Ну, вы же как-то жили до этого? Вот и продолжайте в том же духе. И не забудьте оплатить у администратора, у вас долг за три месяца".
В высоких кабинетах, где решаются судьбы отечественного метростроения, появилась делегация граждан. Не с требованием, а с предложением. «Признайте, — говорят, — станцию «Парк Победы» памятником. Не архитектурным, нет. Памятником состоянию». Чиновник, человек с философским складом ума, отложил в сторону проект сметы на 2030-й год и заинтересовался: «Какому состоянию?» «Состоянию ожидания, — пояснили граждане. — Вечному, светлому, окрылённому надеждой. Мы уже два поколения ждём. Внуков водим к забору — показываем будущее». Чиновник задумался, а потом лицо его просветлело: «Так это же не станция, а уникальный аттракцион! Вход — бесплатный, выход — в соседних поколениях. Давайте так и назовём: «Туннель в завтра». И, достав папку, начал рисовать проект новой таблички.
Сидим с женой, читаю новости. «Представляешь, — говорю, — у них в Европе продажи машин рухнули. Паника! BMW в слезах, Mercedes молит на коленях, чтобы старые двигатели не запретили, а Volkswagen уже третью неделю спит с фотографией Генри Форда под подушкой».
Жена отрывается от своего каталога с сумками. «И что гении придумали?» — спрашивает.
«Гениальное! — отвечаю. — Они теперь все силы бросят на электромобили. Будут делать их ещё дороже, с экранами на потолке и холодильником для шампанского. Прямо как ты, когда у нас кризис в отношениях: вместо того, чтобы просто ужин приготовить, покупаешь хрустальную вазу за ползарплаты, ставишь в неё один увядший одуванчик и говоришь, что теперь в доме — атмосфера».
Сидишь в кафе, пьешь латте с кардамоном. Справа парень в резервистской форме лихорадочно пишет прощальное сообщение жене. Слева девушка с ноутбуком яростно правит презентацию про вовлеченность в digital. За окном сирена воет, будто её душат, а бариста с невозмутимым лицом еврейской бабушки спрашивает: «Вам корицу добавить?» И ты понимаешь, что главная национальная идея здесь — не выживание, а сохранение чека. Потому что если ты его не возьмешь, как потом отчитаешься перед бухгалтерией за этот божественный латте, выпитый под аккомпанемент перехвата?
Сидят два буйных соседа на общей кухне, уже посуду бьют, орут, кто кому должен за свет и воду. А третий, спокойный такой дядя, который им обоим и в долг даёт, и колбасу втридорога продаёт, смотрит на это из своего кабинета и вздыхает. Берёт телефон с золотым вензелем, звонит одному и таким бархатным, отеческим голосом вещает: «Дорогой, я, как ваш старший товарищ, убеждён: вам жизненно необходимо наладить конструктивный диалог. Мир и взаимопонимание — это фундамент!». Кладет трубку, отхлёбывает дорогой кофеёк, смотрит на монитор с котировками и бормочет: «Да помиритесь вы уже. А то мне между вами бегать — мой новый «Гелендваген» от ваших осколков поцарапается».
Сижу, слушаю новости. Наш человек заявляет: «Мы стратегически уходим с европейского газового рынка. Это наш гениальный план, мы давно к этому шли». А у меня в голове возникает картинка: мужик десять лет строил самый большой в мире магазин «Пирожки — напротив дома», вложил все деньги, даже вывеску с хрусталём Сваровски. А потом соседи всем подъездом собрались и говорят: «Твои пирожки с капустой — отстой, есть больше не будем». Мужик хлопает себя по лбу, выбегает в одних семейных трусах и орёт на весь двор: «Так я ж сам хотел! Я, блин, уже открыл филиал «Пирожки — напротив чужого забора»! Освободился от вашего потребительского террора!». А потом садится в пустом зале, доедает несвежий пирожок и плачет, потому что в том филиале — только нарисованная на стене дверь.
Истинный пилигрим движется к цели сквозь толпу, как река сквозь камень — медленно и неотвратимо. Вот и они, трое адептов тихой профессии, облачились в ризы кричащих шорт и сандалий, дабы раствориться в вечном потоке, струящемся между соборами и музеями. Их паломничество — к чужому кошельку, их молитва — ловкое движение руки. Но, приняв облик туриста, ты обрекаешь себя на все его страдания. Ты должен фотографироваться с уличным мимом, чья рука, застывшая в приветствии, тяжелее гири. Ты обязан покупать магнит с видом площади, который тебе тут же вручают, как награду за твою наивность. И вот, когда один из них, наконец, просунул руку в сумку японки, его плечо сжала ладонь гида. «Джентльмены, — просияла она, — вы так внимательно всё осматриваете! Теперь вы — почётные члены нашей группы!» И поволокла их, обречённых, слушать историю каждой брусчатки, пока их собственные карманы не пустели от тоски и мелких евро.
В Казани у генконсульства Ирана проходит торжественная церемония. Народ в строгих костюмах, официальные лица, венки, минута молчания. Скорбят о кончине аятоллы Хаменеи. Возлагают цветы. Плачут. Фотографируют для отчёта. А в Тегеране в это время сам аятолла, живой и здоровый, смотрит новости, видит сюжет из Казани и думает: «Стоп, а это чьи такие дорогие гвоздики?» — и начинает нервно проверять пульс у своего преемника.
Озаботился как-то градоначальник Глупова, Ферапонт Сидорович Трахтенберг, унылым видом проспектов своих. «Эх, – молвил, – народец мой, словно мыши серые, снуёт в экипажах мышиного же цвета! Негоже! Дабы дух предпринимательства и вольности явить, постановляю: всяк, приобретающий колесницу, обязан выбрать цвет зело яркий, паче солнца!». И выпустил циркуляр с великим множеством оттенков: «Пламя патриотическое», «Лазурь мечтательная», даже «Позолота казённого сундука». Обыватели, потрясённые таким эстетическим натиском, дружно кинулись исполнять волю. А через месяц градоначальник, выглянув в окно, узрел, что все улицы стали цвета «Страха полицейской шинели» с едва заметной, для души, полоской «Надменности медной копейки».
Сидим с женой, читаю новости. Рассказываю ей: «Представляешь, партия «Новые люди» предлагает закон, а Церковь говорит, что он помешает рождаться новым людям». Жена откладывает телефон, смотрит на меня с той самой усталой мудростью, которую я в себе культивирую уже пятнадцать лет брака. «Дорогой, — говорит. — У нас в стране уже есть «Новые люди», которые мешают рождаться новым людям. Они называются «старые родители». Вчера твой сын в три ночи спросил, можно ли ему завести ленивца. А я в этот момент, размораживая пельмени позапрошлого года, думала, можно ли мне завести нового мужа. Без сына и без ленивца». Помолчала и добавила: «Вот тебе и вся демографическая политика».
Сижу, смотрю это интервью, и у меня флешбэк к моим первым свиданиям. Ты такой: «А что ты думаешь о серьезных отношениях?» А он такой, смотрит вдаль загадочно: «А как ты сама думаешь?» И вот ты уже, краснея, пытаешься угадать правильный ответ, который у него в голове, а он уже мысленно съел свой стейк и смотрит на часы. Оказывается, эта техника «спроси у зеркала» — не мужская придумка, а высшая дипломатия. Лавров журналисту: «Скажите, а Франция — это наш противник?» А сам в это время так спокойно на часах время проверяет, будто у него уже следующее свидание с Шойгу на стрельбах.
Сидят как-то в штабе прапорщик и лейтенант, читают новую бумажку. Лейтенант говорит: «Слышь, Василич, тут опять инициатива. Говорят, боевую технику возле детсадов и больниц ставить нельзя. Социальный объект, блядь».
Прапорщик хмыкает, доедает тушёнку, вытирает губы рукавом: «Ну, логично. Ребёнок выйдет из садика, а тут на тебя «Тигр» с неправильно припаркованного газона смотрит. Травма на всю жизнь, ёб твою мать. Надо войну культурно вести».
«А как?» — спрашивает лейтенант.
«Да элементарно! — Прапорщик тычет в циркуляр грязным пальцем. — Видишь знак «Остановка запрещена» — включаешь аварийку и объявляешь это временной позицией для артразведки. И всё. По-блатному: мы не стоим, мы выполняем боевую задачу по охране социальной справедливости».
