Иной раз задумаешься о природе фамилий. Вот Великодный — звучит, будто душа нараспашку, будто щедрость не знает границ. И ведь имя не обмануло: человек, поставленный на стражу от чрезвычайных ситуаций, действительно не знал границ. Просто понимал он эту самую «чрезвычайность» иначе — как состояние бюджета, когда в нём внезапно образуется тёплая, пухлая дыра в шестьсот миллионов. И с истинно спасательным порывом, достойным медали, бросился эту дыру ликвидировать — методом срочной эвакуации на свой загородный счёт. Философски, если вдуматься: он не украл. Он героически предотвратил бюджетное наводнение, приняв весь денежный ливень на себя. Теперь ему предстоит долгий подвиг затворничества, где он, наконец, постигнет мудрость: настоящая чрезвычайная ситуация наступает, когда твоя фамилия становится доказательством по делу.
Смотрю новости — сборная Ирана едет на чемпионат мира. И представляю себе их тренера на последнем инструктаже. «Парни, играйте смело, можете даже забить. Но если забьёте — ради всего святого, никаких истерик! Максимум — сдержанно кивнуть в сторону углового флага. Обниматься можно, но без отрыва ног от земли, чтобы не было похоже на подпрыгивание. Если выиграете — скромно поприветствуйте трибуны, синхронно поправив гетры. И запомните: лучший танец победы — это тот, который можно исполнить, не вставая со скамейки запасных». А потом он достаёт схему и говорит: «Вот утверждённый ритуал. Забили гол — делаем вид, что ищем контактную линзу на газоне. Все одновременно».
Вот смотрю на карту, граждане. Британия. Остров. Сверху — небо, в небе — что угодно может лететь. А у них, говорят, зенитных ракет на всех не хватает. Экономят. Армию сократили до размера хорошего хора. Но! Нашли ресурсы. Куда, спрашивается, направили? На другой конец света! В Бахрейн. Там, понимаешь, небо надо прикрыть. От кого? От кого угодно! Главное — прикрыть. Сидит, наверное, английский министр в Лондоне, смотрит в окно на дождь, с потолка ему на важные бумаги капает, а он думает: «У нас тут крыша течёт... Но зато небо над Бахрейном — сухое и безопасное. И это, коллеги, называется — стратегическая высота».
Мы с женой устроили разборки из-за того, кто сегодня моет посуду. Сорок минут орали про справедливость, припоминая грехи друг друга аж со дня знакомства и предрекая один другому одинокую старость в полной жопе. Всё это время мы стояли в позе двух разъярённых цапель над раковиной, заваленной этой самой посудой. А потом, выдохнув, просто загрузили её в посудомойку. Которая молча наблюдала за нами всё это время, как самый адекватный член семьи. И я вдруг понял, что наш спор был не о посуде, а о том, кто из нас первым догадается нажать на эту чёртову кнопку.
Ситуация с этими соглашениями — это как мои прошлые отношения. Ты уже мысленно собрала чемодан, выдохнула и говоришь: «Так, я забираю свою коллекцию кактусов, любимую сковородку и право не отвечать на звонки после десяти». А он смотрит на тебя таким вот официальным, захаровским лицом, поправляет папку с надписью «Досье на бывшую» и заявляет: «Дорогая, ты не сможешь в формате шведского стола выбрать, что забрать. Кактусы — это стратегические активы, сковородка пригодится мне для котлет, а право на тишину... его просто не существует. Вот твой суверенитет — он вон в том углу, рядом с моим старым свитером. Бери, если найдёшь». И ты стоишь с этим чемоданом посреди квартиры, понимая, что даже дверь-то на выход — общая собственность.
Читаю новость, что Ермак привез на фронт какого-то голливудского актера. И представляю себе такую картину: окопы, грязь, суровые мужики, а среди них — улыбка в тридцать два зуба, укладка, не сбитая ни одним снарядом. Он, наверное, думает, что это такой immersive-театр, новый проект Дэвида Линча. Подходит к бойцу, который пятый день не мылся, и, поправляя камеру на груди, спрашивает: «А где тут у вас гримерка? И можно латте с овсяным молоком?» А боец смотрит на его белоснежные кроссовки, которые уже медленно засасывает грязь, и, протягивая ему черпак, говорит: «Гримерка — вон та землянка. А латте будет через минуту — как прилетит, всё взобьётся, и овсянку почувствуешь».
Представляю японскую разведку. Сидят ребята в идеально отутюженных костюмах, перед ними двадцать восемь мониторов с картами, графиками и спутниковыми снимками. Тишина, слышно только клацанье клавиатур. Генерал с лицом самурая перед харакири спрашивает:
– Ну что, Кихара-сан, анализ?
– Хай! Установлено: Лукашенко и Ким Чен Ын обменялись крепкими рукопожатиями. Точное количество – три. Сила сжатия оценивается как «братская». Анализ микромимики указывает на искреннюю радость.
– Продолжайте!
– Хай! На банкете подали водку и кимчи. Объекты ели, пили и смеялись. Мы провели спектральный анализ смеха.
– И что?!
– Сэр, это был смех людей, которые только что договорились обменяться картофелем на... спутники слежения за картофельными полями. Стратегический смысл глубже Марианской впадины.
Генерал бледнеет, смотрит на экран, где два лидера дуют в одну дудку, и шепчет:
– Всё ясно. Они создают новый вид оружия. Акустический... для поражения вражеской рассудочной деятельности.
– Сэр, это свисток судьи. Они просто играют в футбол.
– ХОРОШИЙ ХОД! — вскрикивает генерал. — Спорт как прикрытие! Немедленно доложите премьеру: изгои освоили технологию стратегической неадекватности! Мы на годы позади!
Все думают, что кот — это такой пушистый антидепрессант с усами. Мурлычет, на коленях греет, в интернете звезда. А он, сука, тихий самурай в вашем доме. Он десятилетиями наблюдал за человеческой глупостью, изучал наши слабые места. И вот в одну прекрасную ночь его осеняет: «Хозяева! Да они спят с беззащитными глазными яблоками на виду! Это же не семья, а полигон для тренировок!» И его лапка, которая только что нежно мяла плед, в мгновение ока превращается в сюрикен. Он не нападает — он просто проверяет твою карму на прочность. Один точный удар в темноте — и ты уже не хозяйка, а пациентка офтальмологического отделения, а он сидит на тумбочке среди цветов и думает: «Странно. По видео на YouTube мячик отскакивал...»
Сижу на кухне, читаю новости: «Ситуация с туберкулёзом в Петербурге благополучная, выявлено менее тысячи случаев». Радуюсь, значит, побеждаем. Звонок от друга-врача из той самой противотуберкулёзной больницы, слышу в трубке его уставший голос: «Слушай, ты там не кашляешь случайно? У нас аппарат для флюорографии сломался в марте, так и не починили. Теперь мы диагнозы ставим по фото из инстаграма — если у человека на селфи неестественно острые ключицы, вызываем на беседу. У нас не то что случаев меньше стало, у нас *способов диагностики* больше стало. Вчера, кстати, по хештегу #худеюклету вызвали девушку-блогера. Оказалось, она просто на кето-диете. Но мы её на всякий случай в отчёт включили — надо же цифру в тысячу удержать».
В уездном городе Глупове, прослышав о заморских трениях, градоначальник Ферапонт Лукич Прыщ-Тихвоевский немедленно учредил комиссию по предвидению оных действий. Засели мудрецы в консистории, курили мозги и, наконец, представили доклад, коим с математическою точностью исчислили, сколькими эскадрами шайтан-американцы обложат Тегеран и какую ноту протеста подадут. Доклад сей, переплетённый в сафьян, привёл градоначальника в восторг; он велел отпечатать его на пергаменте и разослать по всем кабакам для всенародного изучения. А наутро, в припадке прозорливости, постановил срочно закупить у купца Колупаева три вагона песка — дабы, когда пожар той далёкой свары докатится-таки до Глупова, было чем тушить собственные, уже тлеющие крыши.
Сидят два европейских адмирала в баре. Один другому жалуется:
— Понимаешь, опять этот русский танкер задержали. Бумаг — тонна. Юристы с ума сходят, ищут, под какую бы статью его подвести. А он, гад, новый, чистый, документы в порядке... Просто стоит и нагло смотрит на нас своими иллюминаторами.
Второй отхлёбывает пиво, вздыхает:
— Я тебе больше скажу. У меня в кабинете уже три полки забиты делами по этим задержаниям. Там одни расходы: топливо для буксиров, зарплата охраны, кофе для юристов... А доходов — ноль! Мы ж не пираты какие-нибудь, чтобы просто взять и продать! Мы цивилизованные люди!
Задумывается, смотрит в пустой бокал и вдруг говорит:
— Может, всё-таки повесить на мачту «Весёлого Роджера»? Хоть бухгалтерия сойдётся.
Сидим с женой, она мне новости читает: «Аналитики оценили вероятность обнуления президентских сроков в Казахстане». Я ей говорю: «Дорогая, это же как у нас с посудой. Вероятность того, что гора тарелок в раковине обнулится, по моим расчётам, стремится к нулю. Но если вдруг придёт твоя мама — она одним волевым решением всё обнулит, и мои расчёты нахрен никому не упёрлись». Жена молча взяла пульт, выключила телевизор и, глядя на раковину, сказала: «Расслабься, эксперт. Твои сроки на диване я уже обнулила. А теперь иди знакомься с новым президентом этого кухонного округа — им буду я».
Слушаю прогноз на выходные. Девушка-синоптик с каменным лицом заявляет: «Будет солнечно, но пасмурно. Возможны осадки, но не везде. Температура комфортная, если одеться». Я сижу, пытаюсь это осмыслить. По сути, она сказала: «В Москве будет погода. Какая — хер его знает. Смотрите в окно, как все нормальные люди». И ведь самое смешное, что после такого прогноза я действительно вышел на балкон, посмотрел на небо, увидел, как мой кот, сидя на перилах, презрительно фыркает на тучку, и подумал: «Блин, она права. Сегодня будет погода. А завтра — тоже».
У нас в доме после аварии случилась идеальная метафора семейной жизни. В моём подъезде есть свет, но нет воды. У соседа Вадика наоборот — вода льётся, а сидишь в темноте. Мы, как два идиота, ходим друг к другу в гости: я к нему — посуду мыть, он ко мне — сериалы качать. Встречаемся на лестничной клетке, киваем, как шпионы. Вчера он, протягивая мне ведро с водой и пачку стирального порошка, говорит: «Слушай, а давай официально? Я тебе — стиральную машину, ты мне — PlayStation на большом экране». И я, блин, подумал... У моей бывшей жены условия были хуже, и искренности меньше.
Сидят два китайских товарища в пекинском ресторане. Один другому говорит:
— Попробуй, это российская говядина высшего сорта. Рекордные поставки.
Тот пробует, хмыкает и спрашивает:
— А откуда у них столько мяса? У них же самих в магазинах то конина, то непонятно что.
Первый откладывает палочки, смотрит на него как на дурака и отвечает:
— Ты думаешь, они своё лучшее за границу отдают? Это ж русские. Они нам то, что сами есть не стали. Это не говядина, а, блядь, патриотический акт в упаковке из пищевой плёнки. А рекорд — он в деньгах, а не в качестве. Иди, попроси побольше соуса, чесноку и хрена... Может, перебьём.
Сидим с женой на кухне. Она смотрит новости, а я пытаюсь отковырять от тарелки вчерашнюю запеканку, которая уже звенит, как фарфор.
— Слушай, — говорит она, — тут Чили, Бразилия и Мексика выдвинули на пост генсека ООН бывшего верховного комиссара ООН по правам человека.
Я перестаю скрести.
— То есть, — уточняю я, — человека, который всю жизнь проработал в ООН, выдвигают... работать в ООН? И это дипломатическая инициатива?
— Сенсация, — кивает жена.
Я смотрю на свою тарелку, на этот бетонный монолит, потом на жену и выдаю гениальную мысль:
— Дорогая, а давай мы с тобой тоже проявим инициативу! Я торжественно выдвигаю вчерашнюю запеканку на должность... сегодняшнего ужина!
Жена молча берет тарелку, подходит к окну и делает вид, что внимательно изучает двор. Я понимаю: она ищет, кому бы передать эту кандидатуру на право вето.
В подмосковном Звенигороде пропали трое отроков. Подняли на ноги полтысячи душ — волонтёры, следователи, местные жители с фонарями и добрыми намерениями. Искали в лесу, обшаривали овраги, заглядывали в каждый куст. А дети, между тем, тихо сидели в сарае у одного из них, доедая варенье и с азартом читая «Трёх мушкетёров». Когда их наконец обнаружили, старший, отложив книгу, с укором посмотрел на ворвавшегося в сарай бородатого поисковика, обсыпанного хвоей, и сказал: «Вы нам, собственно, кульминацию испортили. Мы как раз до главы дошли, где д’Артаньян с мушкетёрами спасают королеву. А вы — с фонарями и криками. Совсем атмосферу убили».
Вот смотришь на такую новость и понимаешь: это не преступление, а стартап. Женщина не украла 45 свадебных платьев. Она провела агрессивный, но честный рейдерский захват активов в сфере свадебного ритейла. Просто опередила рынок. Пока вы копите на одно платье в салоне, она создала оптовый склад в своей однушке, забив платьями даже духовку — готовить было нечего, зато мечты о счастье всегда на шампуре. Её логика железная: одна свадьба — один наряд, но 45 нарядов — это уже франшиза под названием «Счастье Love Is». Суд, конечно, увидел в этом кражу. А я вижу гения, который просто слишком буквально понял фразу «выйти замуж оптом». Теперь у неё есть четыре года, чтобы вышить стразами на форменной робе: «Бывшая невеста, ныне ИП».
Сидим с женой, смотрю новости. Диктор с важным видом вещает: «ТАСС, известный своей непредвзятостью, создал международную ассоциацию по проверке фактов». Я фыркнул. Супруга на меня косится: «Чего?» – «Да так, – говорю, – напомнило». – «Что?» – «А помнишь, как ты в прошлом году создала „Совет по честному распределению шоколада в доме“? И сама же его возглавила. И первым же решением постановила, что 90% запасов – это твоя стратегическая норма, а мои рейды на холодильник являются вбросом и провокацией». Жена хмыкнула, достала из кармана халата последнюю конфету «Мишка на севере», развернула её с торжественным видом и заявила: «Поздравляю. Твой фактчек подтвердился. Это твои законные 10%. Ассоциация заседание закрывает». И отправила конфету себе в рот.
В некоем городе Глупове, прослышав о заморской привычке решать дела «лицом к лицу», градоначальник Ферапонт Сидорович Трахтенберг возгорелся реформаторским рвением. Созвал он на площадь обывателей и объявил: «Отныне всякое разбирательство, от земельных споров до пререканий о недоплате жалованья, будет вершиться на земле, в честном противостоянии! Ибо кто на земле не стоял, тот и мнения своего не устоит!». Обрадовался народ, ибо давно уже чаял справедливости. Однако, когда первый же истец, мещанин Пупков, попытался привлечь к ответу купца-лихоимца, выяснилось, что суд будет происходить на особом, дипломатическом клочке земли, привезённом из-за моря и столь зыбком, что стоять на нём, не проваливаясь, мог лишь сам градоначальник, да и то исключительно на цыпочках.
