Всю жизнь я делала всё, что медленно убивает: курила, ела сало, нервничала. Мой организм, видимо, решил: «Ах, так? Ну, я тогда из принципа жить буду!»
В январе производство рыбы упало на семь процентов. Видимо, наши заводы тоже держат пост — только не от мяса, а от работы.
ЦАХАЛ сообщил об ударах по Тегерану и Бейруту. В том же пресс-релизе ниже — отчёт о ремонте сортиров в казарме и график стрижки газонов. Рутина, блядь.
В городе на Неве, где тени длиннее домов, а связи прочнее гранита, обнаружили банк. Не простой, разумеется. Тот, что работал без вывесок, лицензий и прочих мирских условностей. Его клиенты приходили не по рекламе, а по зову души и рекомендации крестного, брата или свата. Это был храм доверия, где проценты измерялись не цифрами, а степенью родства. Где кредитная история писалась не в бюро, а в памяти старейшин двора. И когда служители закона вломились в его святая святых — конторку с тремя стульями и чайником «со спиралью» — они нашли главную бухгалтерскую книгу. Это была потрёпанная тетрадь в клетку, где напротив фамилий стояли не суммы, а пометки: «Свой», «Проверенный», «За него поручится дядя Миша» и сакральное «Свои люди, сочтёмся». Следователь, человек системы, долго смотрел на эти иероглифы братства, потом вздохнул и произнёс, обращаясь больше к себе: «Чёрт. Да это же не схема. Это — миропорядок». И поставил печать «Дело закрыто», чувствуя себя варваром, разграбившим не кассу, а последний оплот человеческих отношений в мире, где всё давно решает бездушный чип.
Собрались еврочиновники, читают свой договор. Дошли до статьи «один за всех и все за одного». Посмотрели друг на друга, хором сказали: «Блядь, а это кто писал? Надо было мелким шрифтом!» — и быстренько перелистнули страницу.
Сидим мы с Саньком на лавочке, он мне и говорит: «Слышал новость? Наш новый губернатор, Балицкий, заявил, что киевский режим — это радиационная угроза для нашей Запорожской АЭС». Я ему: «Сань, стой. Это та самая станция, которую мы, извините за выражение, ёбнули артиллерией на прошлой неделе, чтобы «защитить»? И в которой теперь наши ребята с гранатомётами в машинном зале дежурят?» Сань кивает: «Та самая». «А «киевский режим», — спрашиваю, — это те, у кого мы полтора года назад отжали пульты управления, ключи от щитовой и даже талончики в столовую?» «Ну да, — говорит Сань, — они угроза». Я взял паузу, закурил. «Понимаешь, Сань, это как если бы я вломился к тебе в квартиру, выгнал тебя, разбил твои же окна, а потом вышел на балкон и начал орать соседям: «Вы только посмотрите на этого Санька! Он же тут радиационный фон поднимает, сволочь! Совсем о безопасности не думает!»». Санёк задумался, потом хмыкнул: «Главное — вовремя обвинить. А то мало ли, реактор почует неладное и обидится».
— Я не выношу твоих упрёков! Я ухожу!
И, чтобы он понял серьёзность её намерений, она ушла не через дверь, а с балкона четвёртого этажа. Потому что в скандале главное — аргументы, а не выход.
Турецкие авиалинии отменили рейсы в одни страны до 28 февраля, а в другие — до 2 марта. Наконец-то кто-то составил для меня календарь, где чётко расписано, когда заканчивается срок годности у мужчины, а когда — у отношений.
И вот он, акт высшего бюрократического просветления: подпись под прошением к самому себе. Монарх, склонившийся перед собственной волей, в бесконечном зеркале власти, где проситель и благодетель — одно лицо. Гражданин вселенной, принимающий самого себя в подданные.
В уездном городе Глупове, озабоченном внезапным убыванием мужского внимания, созвали чрезвычайное собрание. Градоначальник, человек с лицом, напоминавшим запечатанный конверт, выслушал доклад лекаря Трахтенберга: «Мужское естество, ваше превосходительство, хиреет от недостатка общительности. Надобно оное компенсировать!» И предложил, как водится, реформу: насаждение в мужские физиономии гиалуроновых пухлостей, дабы губы, став вместительнее, привлекали больше речей. Народ, по обыкновению, вздохнул и пошёл колоться. И что же? Губы у всех распухли чудовищно, но разговаривать стало и вовсе некому, ибо рот открывать — чиновничья бумага в него залетит. Так и ходят теперь глуповцы, молчаливо и важно надувшись, в полной уверенности, что реформа удалась на славу.
Сидят как-то Лавров с Ван И, обсуждают мировую нестабильность. Сергей Викторович такой, с бровью:
— Ван И, понимаешь, курс на свержение законных властей — это недопустимо. Ужас просто.
Китаец кивает, чайком прихлёбывает:
— Абсолютно согласен, товарищ Лавров. Власть — она как старая жена. Привыкла к ней страна, менять дорого, да и новую искать — геморрой.
Лавров задумчиво:
— Ну, жена — это ты загнул... Это больше как прапорщик на складе. Пусть вороватый, пусть дебил, но свой, родной. Сменишь — приедет другой дебил, а где что лежит — не знает. Разворует всё подчистую, а потом ещё и спросит: "А где тут, бл*дь, туалет?"
Помолчали. Ван И спрашивает:
— А ваш прапорщик, он давно на складе?
Лавров смотрит в окно, вздыхает:
— Да уж... С тех пор, как я помню себя молодым перспективным дипломатом. И знаешь, что самое смешное? Кажется, он там вечный.
— Ты кровью истекаешь, — заметил я, глядя на его нож.
— Это не рана, а окно в мир, — философски парировал он, вытирая клинок о мою куртку. — Теперь ты знаешь главное: в автобусе надо ехать, а не жить.
Создали элитную службу «Проблемы? Решим!». Клиенты в восторге: оперативность — как у спецназа, секретность — как у госбезопасности, а счёт высылают, как за коммуналку, — на имя физического лица.
— Мы не проиграли турнир Большого шлема, — заявил тренер. — Мы блестяще провели стресс-тест резервного состава. Серебро и три бронзы — это отличные показатели эффективности! Правда, тестировали мы его против основного состава других стран...
В Сочи уже десять часов не отменяют угрозу атаки дронов. Люди уже начали брать с собой зонтики от БПЛА и спрашивать в кафе: «А у вас Wi-Fi и укрытие от беспилотников есть?»
Сидит наш министр на брифинге. Лицо умное, бумажка перед ним. И рапортует: «Граждане! Прорыв! Дети поголовно гениями стали — рекордные 36 с хвостиком процентов на сложные предметы, на математику всякую, на физику, на химию… Наука, блин, шагает!»
Журналисты, естественно, ручки в блокнотиках задергали. Один смелый спрашивает: «А сколько ж всего-то, Сергей Сергеевич, детей-то этих, гениев?»
Министр в бумажку смотрит: «Общее количество… 750 тысяч человек».
Тишина. Потом кто-то с задних рядов бухтит: «Так это ж… почти каждый третий, что ли?»
А министр уже довольный, улыбается: «Рост на три с половиной процента! Динамика!»
Вот и вся его рекордная математика. Сложил два числа — и уже герой труда. А то, что из трёх человек один гений — это не «поголовно», а как раз обычная, средняя, еб*ная температура по больнице, его не колышет. Главное — процент от процента красиво долбануть.
Читаю спортивные новости. «Арсенал» обыграл «Челси» со счётом 2:1. Всё. Сухо, чётко, как акт о списании трёх испорченных табуреток в армейской столовой. А ведь там, на поле, была война! Миллионы болельщиков рвали на себе волосы и майки, тренеры материли судью на древнеанглийском, а игроки выкладывались так, будто от результата зависела не зарплата, а жизнь. А в итоге — сухая цифирь. Будто не люди сражались, а два калькулятора сошлись в смертельной схватке, и один выдал на дисплее на единицу больше. Вот и вся великая драма. Цифры победили.
Прораб, глядя на чертежи, сказал: «Дерево дешевле стали». Инженер кивнул: «Расчёты оставим стальными, для прочности». Крыша согласилась с ними только в одном пункте — в принципе небытия.
Моя жена, скрестив руки, с важным видом заявила: «Полное отсутствие диалога между мной и тобой по поводу разбросанных носков — это верх безрассудства!». Я кивнул, впечатлённый глубиной мысли. Как будто двадцать лет брака — не очевидное тому доказательство.
Сидим с женой, смотрю новости. Дикторша такая деловито сообщает: «Из Абхазии в Россию экспортировали свыше трёхсот тонн мимозы». Я, довольный, к жене: «Вот видишь! А ты говорила — я один такой идиот, который считает, что любовь измеряется в тоннах!» Она посмотрела на меня, как на прозрачного: «Дорогой, они хоть платят за эти триста тонн. А ты в прошлом году приволок охапку с помойки у «Магнита», потому что «жалко, ведь выбрасывают». И ещё гордился, сволочь, что даром». Пришлось замолчать. Потому что логика у женщины, как всегда, железобетонная. И главное — не поспоришь.
