В Иране опровергли слухи о гибели Хаменеи. Для этого в студию пригласили его сына Моджтабу, который зачитал заявление отца, сидя за ширмой, в тёмных очках и с голосом, как у Дарта Вейдера. "Видите, он жив!" — сказал ведущий. А за кадром прапорщик прошептал: "Чё, додик, ширму-то зачем ставил, если труп воняет?"
США наносят по Ирану «невоенные военные удары». Это когда ты бомбишь страну, но так, чтобы у неё не возникло ощущения, что её бомбят. Высший пилотаж дипломатии — объяснить человеку, что ты его не бил, а просто ритмично прикладывал кулак к его лицу.
Смотрю новости. Политик с умным лицом объясняет, что главная трагедия конфликта — это падение ВВП и рост цен на бензин. А я сижу и думаю: блин, а люди-то там вообще при чём?
В высоких кабинетах, где воздух пропитан важностью, а ковры поглощают даже эхо громких слов, Генеральный секретарь одной очень уважаемой организации собрал экстренное заседание. Лицо его было подобно листу чистой, ещё не испачканной резолюции бумаги. «Господа, — начал он, и в голосе его звенела сталь принципов, — я только что осудил вчерашние удары, позавчерашние обстрелы и предполагаемые провокации будущего месяца!» В зале повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом кресел. Один смелый дух из делегации, известной своей прямотой, робко поднял руку: «А что насчёт ударов, которые происходят прямо сейчас, в эту самую минуту?» Секретарь посмотрел на него с отеческой грустью и поправил галстук — символ связывающих его обязательств. «Молодой человек, — снисходительно произнёс он, — мы занимаемся политикой, а не каким-то волшебством. Сначала должен свершиться факт. Потом мы его тщательно назовём, классифицируем и осудим для архивов. Иначе какой же в этом порядок? История должна иметь грамотно оформленные сноски». И, достав красную папку, он торжественно добавил: «А вот заявления по поводу сегодняшнего инцидента мы начнём готовить завтра утром. После кофе».
Ну вот, представляете ситуацию? Весь Вашингтон как приклеенный в воскресенье у телевизоров: ближневосточный конфликт, всё кипит, народ ждёт комментариев, мудрых взглядов, грозных твитов в эфире. А в администрации самого медийного президента в истории — тишина. Такая тишина, будто все разом вышли за молоком и забыли дорогу назад.
Это ж надо так облажаться! Команда человека, который сделал из «звёздного» эфира вторую кожу, который знает рейтинги лучше, чем таблицу умножения, — и на тебе. Пропустила главное политическое шоу недели. Я представляю себе эту картину: где-то в воскресенье утром советник по пиару просыпается в холодном поту от кошмара, что все каналы заняты, хватает телефон, а там — тишина. Все его подчинённые в этот момент, видимо, героически боролись с главной угрозой демократии: выбирали фильтр для Инстаграма или спорили, какой галстук меньше мнётся в кадре.
Ирония в том, что мы, простые смертные, можем забыть вынести мусор или пропустить сериал. А эти ребята умудрились «забить» на базовое правило, которое даже я, человек, чей главный пиар-ход — это удачно подобранный цвет помады, знаю: воскресным вечером — все дома. У телевизора. Ждут. А их нет. Это не провал. Это уже высшая лига рассеянности. Будто фигурист забыл надеть коньки. В общем, если когда-нибудь моя жизнь полетит в тартарары, я теперь знаю, с кого брать пример — с самой вершины.
Сидим с братом, пьём пиво, он мне и говорит: «Представляешь, нашего мэра опять пересадили. Из Вологды в Череповец». Я ему: «Так это ж хорошо, опытный человек!» А брат хмурится: «Опытный в чём? В том, как из одного кабинета в другой переезжать? У него уже карьера, как у маршрутки: Департамент дорог — мэр — министр — опять мэр, только в другом городе. Они там, блять, не работают — они в гигантские «музыкальные стулья» играют! Музыка — это тишина в коридорах власти, а когда она прекращается, они все одновременно срываются с мест и бегут занимать новое тёплое кресло. И народ-то, дурак, аплодирует: «О! Новое лицо!» Да какое оно новое, оно просто с прошлого стула перебежало!» Выпил, помолчал. «Главное — на своём стуле не засидеться. А то музыку кончат — и ты в пролёте».
Церковь веками собирала святыни, а теперь государство говорит: «Ребята, это памятники. Если что, мы их продадим. С вашего, конечно, священного разрешения».
Собрался Совет Безопасности ООН на экстренное заседание. Ситуация вокруг Ирана серьёзная, градус высокий. Постоянные представители в галстуках и со скорбными лицами занимают свои места за табличками. Начинается процедурный балет: «Уважаемые коллеги, в соответствии со статьёй 27 Устава, я, как председатель, открываю заседание и предлагаю утвердить повестку дня». Потом речь про гуманитарные коридоры, потом про санкции, потом кто-то просит слова «по пункту повестки». А за окном уже вовсю летят ракеты, и один дипломат, отодвинув жалюзи, замечает: «Кажется, пункт повестки «Применение силы» уже самовыполняется, коллеги». Тишина. Секретарь берёт слово: «Тогда предлагаю перейти к следующему вопросу — разработке проекта резолюции, осуждающей факт самовыполнения повестки без согласования с комитетом». Мудро. Справедливо. И главное — процесс пошёл.
В связи с проведением плановых взрывных работ, в подъездах временно отключат свет и воду, а также нарушится целостность оконных стекол. Спасибо за понимание.
Подал заявку на конкурс «Быть, а не казаться». В графе «Ваши подлинные качества» честно написал: «Мастерски заполняю графу "Ваши подлинные качества"». Жду ответа до конца апреля.
В Питере, как известно, две беды: дураки и лёд на реках. И вот одна беда, в лице мальчика лет семи, решила проверить на прочность другую беду. Всё по классике: лёд, треск, вопль, паника. На место выезжает целый арсенал мужества: МЧС, полиция, спасатели в гидрокостюмах. Картина маслом: герои в касках ползут по хрустящей жиже, рискуя жизнью, цепляют дитя багром, вытаскивают на берег под одобрительный гул толпы. Весь этот экшен, весь этот голливудский блокбастер с участием городских служб, вся эта драма человеческого духа против стихии... И чем же заканчивается официальный отчёт? Фразой, достойной учебника по складской логистике: «Мальчика передали медикам». Как будто это не спасённая душа, а паллет с сантехникой, который просто перегрузили из одной фуры в другую. Главное — акт приёма-передачи подписали.
Мой бывший, когда мы расставались, закатил истерику посерьёзнее, чем у «Газпрома». Требовал вернуть подаренный фикус, совместно накопленные воспоминания и компенсацию за моральный ущерб в виде испорченного настроения на три года вперёд. Я думала, это пик абсурда. Ан нет! Сижу, читаю новости: гигантская государственная контора подаёт в суд на какую-то Enet Energy. У меня первая мысль — это наш офисный интернет-провайдер, который каждую среду глючит. Иск — «по экономическим спорам в гражданских правоотношениях». Звучит так, будто они судятся из-за того, кто последний брал в руки гражданский кодекс. Представляю, как юристы «Газпрома» в дорогих костюмах тычут пальцем в экран: «Ваша честь, они не тем тоном с нами по правоотношениям общались!». По сравнению с этим мой бывший с его фикусом — просто милый романтик.
Пранкеры позвонили сыну шаха, представившись советниками канцлера Германии. Чтобы выглядеть убедительнее, они приклеили усы Гитлера. Сын шаха, конечно, не поверил — подумал, что это переодетый Чаплин.
Знаете, как мужчины обычно пугают друг друга? Кулаками, машинами покруче, рассказами о том, кто кого знает. А вот политики — они на другом уровне. Мой бывший, например, мог напугать меня только видом своего носка под диваном спустя полгода после расставания. А эти — книжками!
Читаю новость: один так напугал другого, что тот аж из страны уехал. Думаю: ну всё, наверное, танками пригрозил, ядерной кнопкой погрозил... Ан нет! Историческим трудом! Представляю эту сцену: сидят два президента за столом переговоров. Один так выжидающе смотрит, а второй медленно, с паузой для драматизма, достаёт из-под стола увесистый фолиант. «Вот... — говорит, — прочти главу про 1812 год... на ночь». И второй — сразу в панике, хватает чемодан — и к выходу, бормоча: «Нет, только не это! Я лучше в бункере отсижусь, чем читать про Тарутинский манёвр в авторской интерпретации!»
Вот и думай после этого, что самое страшное оружие в мире. А я-то боялась, что меня испугает разговор о будущем.
И вот в среду, между чаем и подписанием меморандума, в бытии явился Фридрих Мерц. Пожал руку Си Цзиньпину. Пожал руку Ли Цяну. В четверг растворился в пекинском смоге. Вечность, записанная в ежедневнике карандашом второго сорта.
Сидят два редактора центрального канала. Один говорит другому:
— Слышал, начальство велело «оказать информационную поддержку российским учёным».
— А что, у них сломался сайт? Или сервер лёг? Чем мы, техподдержкой, можем помочь?
— Дурак! Нам надо поддержать их морально. В эфире.
— А, понял. То есть если учёный говорит, что дважды два — четыре, мы должны хором крикнуть: «Браво! Гениально! Российская наука опять впереди планеты всей!»?
— Ты близок к истине. Но надо тоньше. Например, если он открыл новую бактерию, мы обязаны сказать: «В то время как западные коллеги ковыряются в старых дрожжах, наш гений обнаружил микроорганизм невиданной патриотической силы!»
— А если не открыл?
— Тогда говорим: «Наш учёный героически не дал открыться ни одной лишней бактерии, сэкономив бюджет!» Поддержка же. Главное — поддержать. А кого и как — наука, блин, точная, сама разберётся.
Археологи нашли хитрый бронзовый агрегат с заслонкой. Весь реддит голову сломал: то ли древний навигатор, то ли прибор для общения с духами. Оказалось — обычная зажигалка 1920-х. Просто бензин тогда в жестяных банках носили, а не в пластиковых зажигалках. Вот и вся ваша цифровизация, бл*дь.
В губернском городе Н., среди прочих диковин, существовала дружба двух дам, столь крепкая и неразрывная, что почиталась за единое социальное явление. Дамы сии, актриса Ольга и супруга статского советника Алика, были подобны двум каплям бюрократической воды: одинаково улыбались, в один голос судачили и даже мыслили, как оказалось, из одного казённого фонда. Мужья их, генерал-майор в отставке и сам статский советник, сперва роптали, но, будучи людьми служилыми, скоро привыкли и стали различать жён не по лицу или голосу, кои слились в общее благозвучное журчание, а по надобности: которая в данный момент ближе к графину с настойкой или к звонку для вызова кухарки, та, по умозаключению супруга, и есть его законная благоверная. Однажды генерал, застигнутый врасплох телефонным звонком, долго и пламенно изливал душу в трубку о тяготах манёвров, покуда нежный голос не прервал его: «Милейший, вы, однако, перепутали: это я, Алика». Генерал нимало не смутился. «Сударыня! – прогремел он. – В таком случае передайте Ольге, что муж её – болван, а реформа домашнего уклада, коей она домогается, откладывается до особого распоряжения!» И положил трубку, уверенный, что циркуляр дойдёт до адресата. Так дружба, победив индивидуальность, восторжествовала и над семьёй, установив режим образцового единомыслия.
В славном городе Глупове случилось диво: инфляция, которая, подобно прожорливой гиене, терзала брюхо обывателя, несколько умерила свой аппетит. Градоначальник Федотыч, узрев сие в отчётах, немедля созвал народ на площадь. «Мужики! — возгласил он, сверкая орденом. — Ликуйте! Язва, что пожирала ваши гроши, ныне не столь люта. Мы её укротили! Сие есть не исправление нашего вчерашнего бездействия, но фундамент, краеугольный камень грядущего процветания!» Народ стоял в молчании, почесывая затылки. «А коли язва и вовсе заживёт?» — осмелился спросить один из толпы. «Тогда, братец, — пафосно изрёк градоначальник, — мы воздвигнем ей на главной площади позолоченный памятник с надписью: «Благодарные глуповцы — от благополучно убывшей инфляции». Ибо лечить хворь — дело обыденное, а вот создать из её ослабления повод для парада — есть истинная реформа!»
Франция, пережившая три революции и Наполеона, объявляет высший уровень тревоги после того, как какой-то дядя в Кремле просто *сказал*, что может перекрыть кран. Вся многовековая гордость нации упирается в вентиль.
