В уездном городе Н., где реформа судопроизводства прижилась, как парша на брюхе тощей кобылы, слушалось дело о беспатентном колдовстве и нарушении тишины. Подсудимый, некий эфирный господин М., обвинялся в том, что, пребывая в розыске, мысленно оскорблял устои и мешал спать квартальному надзирателю. Свидетели, коих была тьма, единогласно показывали, что видели они его лишь мельком, да и то с похмелья. Прокурор, человек основательный, требовал приговорить призрак к лишению свободы в размере его же собственной персоны. Защитник, макая перо в пустую чернильницу, парировал, что клиент его невидим, а посему и несудим. Судья, почесав голову под париком, вынес мудрейшее решение: признать подсудимого виновным в самом факте своего отсутствия и, впредь до поимки, считать его отбывающим наказание в том самом месте, где он сейчас находится. Город ликовал: правосудие свершилось, а бумаги — в полном порядке.
Отец, спасая дочь от эвтаназии, проиграл в суде. Теперь он в ярости: «Я тридцать лет оберегал её от всего! А тут какая-то система пришла и за неделю разрешила то, что я запрещал ей с пелёнок!»
Минюст США требует от Министерства юстиции США показаний по делу о сокрытии документов самим же ведомством. Следствие зашло в тупик, потому что главный свидетель — это зеркало.
Сижу, смотрю новости. Диктор так проникновенно, с пафосом говорит: «В Рязанской области полностью восстановили движение поездов! Работы завершили на перегоне Рязань-1 — Лесок». Я аж привстал с дивана! Представляю масштаб: вся область, составы гудят, народ ликует, экономический рывок! Звоню другу в Рязань, делюсь радостью. Он молчит секунд десять. Потом говорит: «Слушай, Андрей... Это ж, блин, две станции в черте города. От вокзала до дачного посёлка. Там электричка пять минут ползёт, если с горки не катиться. Они шпалу одну поменяли, что ли?» Сижу теперь, думаю. Не «движение поездов восстановили», а «дядя Вася на дрезине до своего гаража на Леске теперь доехать может». Весь федеральный инфоповод — как из мухи слона, да ещё и слона-инвалида.
В городе Глупове, на биржевом форуме, случилось происшествие из ряда вон выходящее. Фьючерс на газойль, дотоле спавший сном праведной цифры, вдруг воспрял духом и вознесся в цене. Градоначальник, услышав, что рост составил без малого двенадцать процентов, пришел в неописуемое волнение и велел немедля составить реляцию.
– Пиши! – гремел он на писаря. – В час без двадцати минут пополудни доблестный фьючерс, презрев козни маркет-мейкеров и прочую супостатскую сволочь, совершил стремительную атаку на высоту в девятьсот девяносто три доллара и семьдесят пять центов! К часу пополудни, ободренный первым успехом, он ускорил свой победоносный бег!
Писарь, человек сухого ума, осмелился вставить слово:
– А по какой, ваше-ство, причине столь геройский рост произошел? И к каким последствиям, окромя цифры, ведет?
Градоначальник поглядел на него с искренним изумлением.
– Дурак! Какие еще причины? Цифра сама за себя говорит! Это – подвиг! Это – драма! Это – суть! О последствиях же мы умолчим, ибо ежели начать их исчислять, то вместо реляции придется бухгалтерский отчет писать, а сие есть скука смертная. Кончай фразу: «…ускорил бег до девятисот девяноста семи долларов и тридцати семи центов. Соединенные Штаты и Израиль начали двадцать восьмого…» И точка. Читатель, обливаясь сладкими слезами, должен воскликнуть: «Ах, до чего же динамично!» А коли захочет понять – пусть сам додумывает, нам недосуг.
Сидят два дипломата в баре. Один, весь в задумчивости, говорит:
— Представляешь, мне поручили составить ноту. Нужно выразить глубокую озабоченность тем, что наши партнёры продолжают боевые действия в другом регионе.
Второй, отхлебнув виски, уточняет:
— А мы-то сами что делаем?
— Мы? Мы ведём спецоперацию. Это другое.
— А они?
— А они, блин, воюют! — возмущается первый. — Это вообще-то недопустимо. Надо их призвать к миру, дипломатии... Ну, ты понимаешь.
Второй долго молча смотрит на свой бокал, потом вздыхает:
— Понял. Значит, наша задача — объяснить миру, что когда воюем мы — это святое дело, а когда воюют они — это повод для серьёзной озабоченности.
— Наконец-то вник в суть профессии! — радостно хлопает коллегу по плечу. — За это я угощаю. Официант, два «Белых мишки»! Но только без американского виски, пожалуйста. Мы же принципиальные.
Всё началось с классического «Мама, я в своей комнате!», на которое мама классически не отреагировала. Через час началась лёгкая паника, через два — звонки всем знакомым, через три — заявление в полицию. Вечером район гудел, как улей: волонтёры с фонарями, наряды ДПС, сосед дядя Коля с биноклем на балконе. Мы уже мысленно прощались с ним, представляя его в лесу, в подворотне, в плохой компании. А он, сука, был в идеальном месте для побега от родительской опеки: в кладовке на балконе, за старым матрасом. Сидел там семь часов в наушниках, проходил сложный уровень в мобильной игре, пока за окном выли сирены и его отец, рыдая, давал интервью 78.ru. Когда дверь кладовки со скрипом открылась, он лишь раздражённо шикнул: «Тише! Я почти босса добил». Осознание, что этот босс — он сам, пришло к нему минут через пятнадцать, когда паника во дворе сменилась гробовой, осуждающей тишиной.
Сидит наш президент на совещании, такой весь в цифрах и графиках, и вдруг — бац! — озарение. Говорит: «Коллеги, ключ к росту ВВП — ясли! Чем раньше мать сдаст ребёнка в надёжные государственные руки, тем быстрее она вернётся к своему токарному станку или клавиатуре. Это же элементарно!»
И сидят министры, кивают. Один думает о демографической яме, другой — о производительности труда. А я вот думаю: гениально, блин. Мы столько лет искали национальную идею, а она лежала в колыбельке. Не «ребёнок — это счастье», а «ребёнок — это человеческий ресурс, требующий скорейшей социализации для повышения его будущей NPV». Красота.
Получается, идеальная мать — это та, которая рожает между сменами. Привезла в роддом, родила, сдала в приёмный пункт яслей, который, как выяснилось, является важнейшим цехом экономики, и уже бежит к конвейеру. А малыш там, в цеху, учится первым словам: «норма выработки» и «перевыполним план». Мечта любого рационального управленца.
Для родителей лето делится на две неравные части: три месяца мучений и две недели отпуска. Эти священные четырнадцать дней, когда чадо сдано в государственный пансионат где-то под Рузой, — единственный шанс вспомнить, что ты не просто таксист, повар и аниматор, а человек, который может поспать до девяти и выпить вина в среду.
Тем временем ребёнок в лагере проживает целую эпоху. За двадцать один день он успевает влюбиться в вожатую, поссориться из-за пинг-понга навеки, создать тайное общество «Мстители из шестого отряда», пережить предательство на дискотеке и впервые осознать экзистенциальную тоску у костра под гитару.
Родители, встретив его на автостанции, видят загорелого сорванца. Они не знают, что этот сорванец только что вернулся из своего личного «Войны и мира», где были и Бородино, и Наташа Ростова, и философские итоги. Он смотрит на них усталыми глазами старого солдата и думает: «Вы просто отдыхали. А я — жил».
Сидят два мужика в баре «Шереметьево», у выхода на посадку. Один, с лицом как у прапорщика после трёх нарядов вне очереди, бухтит:
— Ну, слышал? Ограничения временные сняли, блядь.
Второй, дед местный, хмурится:
— Какие ещё, на хуй, временные? Я тут с девяносто восьмого года водку в дьюти-фри покупаю, они всегда были!
— Да нет, — машет рукой первый, — те, которые ввели после того, как бомбу в сортире нашли в две тысяча каком-то... Ну, в общем, временные!
Дед отхлёбывает пива, смотрит в окно на взлётную полосу:
— Понял. Ввели временно, на двадцать лет. Как жена моя временно попользоваться моей картой, сходила в ювелирный. Так и живём, сука. Временно. Пока смерть не разлучит. Или пока в аэропорту бомбу не найдут. Ой, бля... Смотри, вон у того араба в чемодане что-то тикает...
Прапорщик оборачивается, а деда уже и след простыл. Только пустой стакан на столе качается. Временный он, блин.
Сижу, значит, смотрю новости, а там нашего брата-политолога в иноагенты записали. Жена с кухни кричит: «Опять про свою работу? Иди ужинать, агент иностранный!». Сажусь за стол, думаю: как же так, всю жизнь аналитикой занимался, а теперь вот — крамола. Супруга ставит передо мной тарелку с борщом, смотрит оценивающе и говорит: «Знаешь, а ведь ты и дома иноагент. Я тебе говорю — вынеси мусор, а ты анализируешь: куда выносить, зачем и кто вообще принимал это решение о заполнении ведра. И мнение своё экспертно высказываешь, что это провокация. Прямо по всем признакам подходишь». Задумался. Может, она и права. И мой главный иностранный заказчик — это тёща из Минска, которая требует ежедневных аналитических отчётов о том, почему её дочь замужем за болваном. А гонорар — её фирменные соленья. Всё сходится.
Авиакомпания «Летай, народ!» срочно отменила все рейсы в свою же штаб-квартиру. Директор, находясь в Джидде, развёл руками: «Народ, летать не будем. Бумажку не дали». Вот вам и всемирная паутина.
Создали самолёт, чтобы он был невидим для радаров. Чтобы прорваться к самому сердцу Империи Зла и тихо оставить там ядерный подарок. Тридцать лет летает. И всё прорывается. К каким-то шакалам в пустыне. Получается, он невидим только для тех, для кого и старая колымага на радаре — как новогодняя ёлка. Вот и вся философия. Дорогое средство от дешёвых проблем.
В одном славном граде, коего имя Финикс, проживала блогерша Эшли, девица ретивая и до чрезвычайности озабоченная вопросом народного лицезрения. Возжелала она к празднику свадебному обрести лик не просто приятный, но идеальный, дабы ослепить им не только жениха, но и всю многомиллионную паству свою. И приступила к реформе собственной физиономии с рвением, достойным градоначальника, осаждающего бюджет.
Сперва был введён устав о ботоксе, дабы морщины искоренить. Потом – положение о филлерах для придания округлостей, предписанных модой. Затем последовали указы о контурах, губах и прочих геометрических совершенствах. Народ, то бишь подписчики, в комментариях одобрительно мычал, поощряя реформаторский пыл.
И свершилось. Явилась Эшли в день торжества, сияя новообретённой гладкостью и объёмом. Однако жених, узрев её, отступил в ужасе, памятуя, видимо, о тыквах, коими в огороде своих предков промышлял. Гости же, народ простой и не привыкший к административным изыскам во плоти, разбежались, приняв невесту за праздничный трофей с выставки достижений косметологического хозяйства.
Так и осталась реформаторша в гордом одиночестве, с лицом, более не принадлежащим ни ей, ни человеческому роду, а числящимся по ведомству бахчевых культур. И поняла она, наконец, простую истину: когда начинаешь улучшать природу указами, рискуешь получить не идеал, а овощ на посту.
Граждане! Объявили экстремистской организацией клуб владельцев «Ланды». Ну, наконец-то! Это ж не автомобиль, это — философия. Философия терпения. Человек садится в железную коробку, которая заводится с третьего пинка, гремит, как цирковая установка, и едет со скоростью, вызывающей жалость у велосипедистов. Это что, не вызов обществу? Это что, не радикальный отказ от комфорта, безопасности и здравого смысла? Владелец «Ланды» каждое утро совершает акт несгибаемой воли. Он бросает взгляд на иномарки соседей, плюёт в лицо судьбе и идёт заводить своё ведро с болтами. Это не езда. Это — партизанская вылазка. И когда он, скрежеща шестерёнками, выезжает на трассу, он уже не водитель. Он — боец невидимого фронта. Фронта против законов физики, логики и сбережений. Вопрос: а где они, эти экстремисты, берут запчасти? Ответ: у других экстремистов. Круговая порука, товарищи! Подпольное движение. Их лозунг: «Заведётся — не поверишь, поедет — не догонишь!» В смысле, не догонишь, потому что сломается через километр. Но дух-то не сломается! Вот за этот несломленный дух их и внесли в список. Справедливо.
Сидят два товарища. Один говорит: «У нас тут, понимаешь, инициатива. Евразийская хартия многообразия. Будем учить мир ценить разные мнения, культуру, взгляды». Второй, почесав затылок: «А у нас-то с этим как?» Первый, махнув рукой: «Да при чём тут мы? Мы же про международный уровень! А внутри — это совсем другое многообразие. У нас оно одобренное, предсказуемое. Как в аптеке: ассортимент есть, но всё по рецепту и под строгим учётом. А они там, на Западе, — как на базаре, любой крикун своё несёт. Вот мы и предлагаем им цивилизованную, упорядоченную форму. Чтобы многообразие было, но без этого… разнообразия». Второй задумался: «Так это же… хартия единообразия?» Первый, довольный: «Ну наконец-то ты въехал в суть нашей внешней политики!»
В детстве у меня была такая ситуация. Мы с соседским пацаном Витьком полезли воровать яблоки в колхозный сад. Охрана нас, естественно, поймала. И вот мы стоим, два сопливых горе-преступника, а сторож держит нас за шкирки. И Витька, весь в слезах, вдруг выдаёт: «Дядя Петя, отпустите нас, а я вам за это обещаю, что в следующий раз, когда вас поймают, я тоже за вас попрошу!». Мужик так обалдел, что просто разжал руки. Вот я смотрю новости, где одни санкционированные просят других санкционированных «походатайствовать за них на международной арене», и понимаю — Витьку бы там точно в министры иностранных дел взяли. Та же школа, тот же уровень аргументации.
Жизнь, товарищи, устроена так, что стоит человеку получить новую должность, как он уже не может дождаться, когда начнёт ею пользоваться. Вот дали ребёнку свисток – он тут же свистит. Выдали удостоверение – он его тут же проверяет. Назначили министром-координатором в НАТО – он тут же начинает координировать войну.
Ещё папка с делами не переехала в новый кабинет, бейджик на лацкан не прикололи, а он уже статью пятую, самую главную, коллективную, как гранату, из кармана достаёт. На Иран целится! Ты хоть Иран на карте покажи! Ты хоть кнопку, которую нажимать будешь, найди! Нет, он уже грозит. Как будто получил не должность, а новую игрушку: «Ой, а что это у вас тут за статья пятая? А можно я её придеру?»
Человек! Ты ещё даже не вступил! Ты как жених, который, не дойдя до ЗАГСа, уже начинает тёще указывать, как борщ варить! Успокойся. Посиди. Привыкни. Пойми, где у них тут туалет, а где – ядерный чемоданчик. А то так и до статьи шестой доберёшься – «О коллективном помешательстве».
Сидит мужик на кухне, читает новость: «Путин поручил смягчить требования к использованию беспилотников в личных нуждах». Ну, думает, отлично! Достаёт свой китайский дрон, который он втайне от жены купил, чтобы с балкона за соседской путаной подглядывать. Решил проверить — надо ли теперь сертификат получать.
Звонит в какую-то контору. Трубку берёт бабка, голос как у прапорщика в запасе:
— Вам чё надо?
— Мне, — говорит, — про сертификат на дрон для личных нужд. Говорят, смягчили.
— Ага, — отвечает бабка. — Смягчили, додик. Теперь для личных нужд не нужен сертификат на коммерческие авиационные работы, выполняемые с применением беспилотных авиационных систем. Всё по списку исключений. У вас работы коммерческие?
— Какие нахуй коммерческие?! — орёт мужик. — Я хочу над своим гаражом полетать!
— Над гаражом? — переспрашивает бабка. — А вы, гражданин, уверены, что полёт над объектом хранения частного транспортного средства не является авиационной работой по обслуживанию недвижимости? Заполните форму 7-БЖД, приложите фото гаража с трёх сторон, техпаспорт на дрон и характеристику из ЖЭКа, что вы не педофил. И ждите. До конца апреля 2026-го.
Мужик повесил трубку, посмотрел на дрон, потом на свою жопу. Плюнул, пошёл в гараже велосипед чинить. Надёжнее.
Поймали мужчину, который подглядывал в женском туалете. Он в слезы: «Да я не извращенец! Я просто хотел понять, как вы так быстро и аккуратно накручиваете эту туалетную бумагу на держатель! У меня жена уже третий месяц учит, а у меня всё скомканное и рвётся!»
