«Слияние двух брендов — это всегда синергия! — заявил ректор, комментируя назначения Хабенского и Безрукова. — Теперь мы можем совместно выпускать не только актёров, но и подарочные сертификаты на мастер-классы».
Жена заявила, что мы не разговариваем. Я кивнул. Потом она уточнила, что это уже третий раунд наших переговоров о выносе мусора. А я-то думал, что мы просто молча злимся.
Это как если бы я, притащив в бар свой бильярдный кий, начал жаловаться администрации на парней, которые просто обсуждают, где бы такой же раздобыть.
Встретил вчера старого знакомого, который четыре года назад уволился из нашей конторы. Сидим, пьём кофе, он разваливается в кресле и с умным видом начинает: «Я смотрю, у вас тут сейчас дела пошли в гору. Новый офис открыли, клиентская база выросла. Это всё, понимаешь, фундамент, который я заложил. Система!»
Я молчу, жду продолжения. Он, довольный, добавляет: «Да, я горжусь, что моя команда, которую я собрал, до сих пор держит марку. Хотя, конечно, без моего стратегического видения им тяжеловато».
Тут я не выдерживаю и спрашиваю: «Слушай, а ты в курсе, что после тебя три CEO сменилось, весь твой отдел разогнали, мы сменили нишу и работаем вообще с другим софтом?»
Он на секунду замирает, делает глоток эспрессо и невозмутимо заключает: «Ну вот. А кто, по-твоему, создал условия для этих смелых реформ и тотального ребрендинга? Правильно. Я. Фундамент, я же говорю». И доверительно подмигивает.
Запустили сотню дронов и ракет, чтобы нанести «незначительный материальный ущерб». Это как из пушки по воробьям, только пушка — это годовой бюджет небольшой страны, а воробей — сарай дяди Вани. Прогресс!
И вот, читая Устав, я понял: право на самооборону — это когда твой дом горит, а ты, цитируя правила пожарной безопасности, идёшь поджигать чужой. Вечный парадокс: закон, рождённый, чтобы остановить войну, становится лучшим поводом её начать.
Представьте картину: конец девяностых, Кремль. Путин, уже фактически назначенный преемником, заходит в кабинет к Ельцину. Борис Николаевич смотрит на него, как на новый костюм, который ещё не обтёрся.
— Борис Николаевич, — начинает Владимир Владимирович, склонив голову. — Вопрос организационный. Вот, скажем, завтра утром. Проснётся страна. Ей кто-то должен управлять. Можно я, на время вашего отсутствия, так, условно... буду этим заниматься? Чтобы народ не волновался.
Ельцин хмыкает, поправляет галстук:
— Володя, а кто тебе мешает? Работай!
— Так-то оно так, — не отступает Путин. — Но формальности... Субординация. Чтобы всё по-честному. Я вот думаю: я приду, сяду за ваш стол... Можно?
Борис Николаевич машет рукой:
— Да сиди где хочешь! В шкафу, если нравится!
— Нет, за столом, — настаивает будущий президент. — И, допустим, буду я там бумаги подписывать... Вашим карандашом. Можно?
— Карандашом можно, — уже теряя терпение, соглашается Ельцин.
— И печатью вашей... Можно?
— Печатью можно! Хватит уже!
Путин, довольный, кивает, делает шаг к двери, но на пороге оборачивается:
— Борис Николаевич, а кнопку... Ту самую, ядерную... На полчасика, чисто потренироваться... Можно?
Тут Ельцин просто указал на дверь. Молча. Красноречивее любого «нет». Формальности, блин, соблюли.
Сидим с женой на кухне, обсуждаем планы на будущее. Она говорит: «Давай распишем бюджет на три года вперёд?» Я, дурак, обрадовался: «Наконец-то! Будем копить на новую машину, на отпуск в Грецию?» Она смотрит на меня с такой материнской жалостью, будто я первоклассник, который только что узнал о существовании слова «жопа». «Какая Греция? — вздыхает она. — Это бюджет на твои выходные с друзьями, шашлыки, внезапный ремонт в ванной и мои нервы. Я синхронизировала наши ожидания с реальностью». И протягивает листок. В графе «Июль 2026» аккуратным почерком выведено: «Кризис среднего возраста у мужа. Запас терпения: 30%». Я смотрю на этот трёхлетний план боевых действий и понимаю: мой союзник планирует не победу, а грамотную оборону.
Старый самурай, владевший тысячью мечей, учил соседа-садовода: «Истинная сила — в отказе от оружия. Превосходство духа — вот твой щит». Садовод, почесав затылок, спросил: «А почему тогда у тебя за спиной арсенал?» Самурай, не моргнув глазом, изрёк: «Чтобы ты мог сосредоточиться на духовном, блядь. Это моя карма — нести это бремя за всех».
Сижу, читаю новости. Заголовок, понимаете, такой бодрый, тревожный: «ЦБ повысил курс доллара!» Ну, сердце ёкает, естественно. Хватаюсь за валидол и валютный калькулятор. Открываю текст — читаю. Пишут: доллар, мол, на уровне 77.61. И цифра после запятой до седьмого знака, будто от этого моя картошка на рынке подешевеет. И главное — повысили-то его на 43 копейки. Сорок три копейки, Карл! За эти деньги сейчас даже голубь на тебя с высоты не посмотрит. А дальше — шедевр: «Курс евро снизился на 42 копейки». И тишина. То есть заголовок кричит про доллар, а суть — в том, что евро упало на копейку меньше, чем доллар вырос. Это как если бы в газете написали: «ВЗРЫВ НА КОНДИТЕРСКОЙ ФАБРИКЕ!», а в тексте уточнили: «Повар Перетрухин уронил поднос с эклерами. Никто не пострадал, но один эклер раздавило. Начальство выражает соболезнования». И стоило из-за этого весь народ на ноги поднимать?
Технолог родовой общины КМНС Анатолий сидел в кабинете следователя и чувствовал себя полным идиотом. Не потому что его взяли с тремя центнерами кеты в микроавтобусе, а потому что ему приходилось объяснять человеку в форме, что для его народа «незаконный перевоз рыбы» — это как для следователя «незаконный перевоз самого себя на работу на служебной машине». Просто способ перемещения в пространстве.
— Вы понимаете, — говорил следователь, тыча пальцем в протокол, — тут же сумма! 1.7 миллиона! Это вам не пара хвостов на уху.
— Ага, — кивал Анатолий. — А если бы на 1.6, то можно было? У нас, понимаете, традиция: пока рыба в реке — она божья. Поймал — уже твоя. А как в машину погрузил — сразу, выходит, уголовная статья. Интересная у вас тут градация.
Следователь вздохнул и спросил, есть ли что сказать в своё оправдание. Анатолий почесал затылок.
— Ну, как бы это... Мои предки тысячу лет тут рыбу возили. На собаках, на батах. А я, выходит, нарушитель. Может, мне предъявить, что я без лицензии дышу воздухом Камчатки? Он тоже, наверное, дороже 1.7 миллиона стоит.
Следователь долго молчал, глядя в окно. Потом спросил:
— А рыба-то свежая?
— Час как из воды, — оживился Анатолий. — Икру, кстати, тоже немного...
— Ладно, — перебил следователь, закрывая папку. — Пишите объяснительную. Что «в целях сохранения культурного наследия и исторической памяти». А я... я пойду, пожалуй, культурное наследие в соседней комнате осмотрю. Вещественное доказательство, так сказать.
Сидит прапорщик Семёныч на КПП, смотрит новости по телефону. Там наш министр, с умным таким лицом, вещает: «На Ближнем Востоке надо немедленно прекратить огонь! Гибли мирные жители — это недопустимо!»
Семёныч хмыкает, закуривает. Подходит к нему молодой солдат Васек, тоже послушал.
— Товарищ прапорщик, — спрашивает он, — а он, получается, за мир?
— Ага, — говорит Семёныч, выдыхая струю дыма. — Он там, за бугром, — за мир. А тут, понимаешь, у нас — за специальную военную операцию. У него, блядь, в голове как в коммуналке: в одной комнате пацифист живёт, в другой — артиллерист. И оба — он. И оба правы. Главное — не путать, из какой комнаты на какую кафедру говорить. Вот и вся дипломатия, додик.
Смотрю новости: «Встреча прошла в тёплой, дружеской атмосфере, стороны обсудили сложнейший и самый опасный кризис». Прямо как мои свидания. Улыбки, комплименты, а за чашкой кофе — тихая паника от осознания, что всё летит в тартарары.
Вчера у нас дома случился дипломатический скандал уровня ООН. Моя жена, увидев, как я доедаю последнюю котлету, которую она приберегла на завтра, закатила глаза и с пафосом заявила: «Я в шоке от твоей агрессии! Это просто неприемлемо!» Я говорю: «Милый мой посол доброй воли, а кто три часа назад съел мою порцию оливье, которую я в углу холодильника спрятал?» Она делает такое невинное лицо, будто впервые слышит про этот «оливье». Смотрит на меня пустыми глазами и говорит: «О чём ты? Наша история началась с того момента, как твоя вилка тронула эту котлету. Всё, что было до, — это параллельная реальность, не имеющая к делу отношения». И я сижу с крошками на губах и понимаю всю глубину европейского лицемерия. Они не придумали ничего нового. Они просто живут так, как моя жена во время разборок у холодильника: сначала создают проблему, а потом с возмущением осуждают твой ответ, делая вид, что вопроса вообще не было. И главное — выглядят при этом искренне обиженными.
— Евросоюз приказал Зеленскому снова открыть «Дружбу», чтобы Украина, рискуя жизнями, качала им российскую нефть. Это как заставить ограбленного сторожить банк грабителя. Только с директивами и саммитами.
Приходит мужик в сервис на своём Chery Tiggo 4. Механик, весь в масле, смотрит на него как на привидение и говорит: «Братан, ты что, с Луны свалился? Эту модель сняли с продаж. Твой „китаец“ теперь не просто машина, это артефакт. Как папиросы „Беломор“ после распада Союза».
Мужик, естественно, в панике: «И что, запчастей уже нет?» Механик хитро щурится: «Как сказать… Есть. Но теперь это не запчасти, а лоты для коллекционеров. Вот твой передний правый поворотник на Avito уже за восемь тысяч висит. А воздушный фильтр — так тот вообще с автографом сборщика из Ухани, аукцион идёт».
Мужик думает, челюсть у него отвисает. А механик, вытирая руки, добавляет: «Расслабься. Через год ты на этом эксклюзиве будешь ездить только на свадьбы и выпускные, как на лимузине. А чтобы поменять масло — будешь записываться за месяц и продавать билеты для зрителей. Поздравляю, ты невольно вступил в клуб раритетных автомобилистов. Теперь главное — не разбиться. Восстановить будет дороже, чем твою родословную до Рюрика дописать».
Трамп требует пересмотреть уже выигранное им дело о пошлинах. Это как выиграть в покер, забрать банк, а потом заявить: «А давайте раздадим ещё раз, я хочу, чтобы у меня были тузы, а не короли». Просто для эстетики.
Услышав, что рейсы в Волгоград отменены, тамошний градоначальник лишь усмехнулся в усы: «Эка невидаль! Нас и не такие авиакомпании осаждали. Выстоим и без сих летучих верблюдов».
Видел я однажды человека на базаре. Стоит посреди пустой площади, разложил перед собой на ветхой рогоже... воздух. И торгует им яростно, с азартом: «Эй, почтенная публика! Кому участок под Киевом? Вид на Днепр, чернозём! Кому завод в Донецке, мощный, с историей? Не упустите!» А вокруг — лишь пыль да вороньё. Подхожу, спрашиваю: «Батенька, да что ты торгуешь-то? Ведь это уже не твоё. И даже не здесь». Он смотрит на меня сухими, горящими глазами: «Молчи! Не твоё дело. Я никому ничего не отдам». И снова кричит в пустоту, заламывая цены за то, что удержать нельзя, ибо удерживается лишь то, что есть. А то, чего нет, продаётся с особым, исступлённым упорством. Высшая форма собственности — обладание призраком. И главное — никому его не отдать.
Бывший генконсул рассказал, из-за чего плакали россияне в Варшаве. Оказалось, они приехали, чтобы кричать «Россия будет свободной!», а местные, услышав акцент, просто спрашивали: «А водку, бл*дь, когда уже привезут?»
