Сидит такой учёный мужик, Ляшок, в кабинете с дубовыми полками. И рассуждает: «Злоупотребления режимом самозанятости, — говорит, — носят несистемный характер. Ограничений не требуется».
А в это время на стройке рядом с академией прораб Васька своему племяннику Витьку, который с него три шкуры драл за работу каменщиком, объясняет: «Ты у меня теперь не племянник, а самозанятый подрядчик, Вить. И отпускных тебе, блять, не положено, и больничный — твои проблемы. А я — чист перед законом, я тебе за результат плачу».
Витько чешет репу: «Дядя Вась, а пенсия?»
Прораб хитро так щурится: «Какая, нахуй, пенсия? Ты — предприниматель! Сам себе пенсию копи. Иди работай, свободный художник».
А Ляшок в это время доклад заканчивает: «Система работает эффективно». И ставит жирную точку. Самую жирную. Прям как штамп в трудовой, которой у Витька больше нет.
Трамп заявил, что иранские военные массово звонят, чтобы сдаться. Теперь в Пентагоне сидит оператор: «Спасибо, что позвонили. Ваша капитуляция очень важна для нас. Ожидайте соединения со спецслужбами. Чтобы сдаться без очереди, нажмите звёздочку».
— Ваша куртка сгорела у меня в доме. Примите мои глубочайшие соболезнования... вам и вашему гардеробу.
Приходит мужик в военкомат, а у него вместо ноги костыль. Стоит в очереди за страховкой, которую обещали после «командировки». Подходит к окошку, подаёт бумаги. Тётка в кассе смотрит, хмурится:
— А где справка, что ногу потеряли именно на службе?
Мужик, естественно, в ступоре:
— Вы что, издеваетесь? Я же из вашего же окопа не вылезал!
— Правильно, — говорит тётка, не моргнув глазом. — Но справки-то нет. Могли и до призыва без ноги быть. Или после увольнения утратить. Нам факт нужен, документально подтверждённый.
Мужик стоит, на костыле покачивается, думает. Потом спрашивает:
— А если я принесу справку, что до призыва у меня было ДВЕ ноги, это засчитаете?
Тётка вздыхает, как над назойливым ребёнком:
— Это будет справка о наличии ног. А нам нужна — об утрате. В период с такого-то по такое-то число. С печатями.
Мужик разворачивается и к выходу поскакал. Думает: «Надо было, блин, ногу в формате JPEG заархивировать и сдать по акту. С подписями и синей печатью».
У нас в подъезде война с соседом снизу. Мужик, бывший военный, вечно жалуется на топот. Вчера я ему задвинул: «Сергей Петрович, если вы ещё раз в дверь ногой дрыгнёте, я вам газ перекрою!» Он мне: «Попробуй! Я тебя сам морозом выжгу!» Вечером, довольный, иду к общему вентилю на площадке, кручу его что есть мочи. Сижу дома, предвкушаю, как он утром с мольбами придёт. Час сижу. Два. Холодно стало. Выхожу на площадку — а он, сука, уже там стоит, в халате, и тоже довольный. Говорит: «А я, на всякий случай, стояк отопления на всём стояке перекрыл. Ты уж извини, дипломатия». Мы оба в своих холодных квартирах сидим, как две ядерные державы, которые санкции ввели, а сами с голой жопой на льдине остались.
Дочь Оззи Осборна оправдывается за худобу. Это как если бы дочь торнадо извинялась за то, что слегка надула щёки.
Истинный результат, как и истинная вера, не терпит суеты. В Тамбовской области, где поля дышат вечерней тишиной, а реки неспешно несут свои воды к Оке-матушке, эту мудрость постигли. Чтобы достичь, надо прежде всего правильно организовать стремление к достижению. Так родилась новая, многоуровневая система управления нацпроектами. На первом уровне рождается идея, на втором — план её воплощения, на третьем — отчёт о составлении плана, на четвёртом — проверка отчёта о плане, на пятом — стратегия оптимизации проверок... И так далее, пока тонкая духовная материя замысла не очистится от грубой прагматики действия. Теперь главный результат — это безупречно отлаженный процесс фиксации промежуточных результатов. А что там, внизу, под всеми этими уровнями? Там, брат, тишина. И покой. Как в поле перед грозой. Идеальный итог, блять.
Наши заводы могут выпускать сорок пять тысяч автобусов в год. Сорок тысяч уходит на отчёты, четыре тысячи — на совещания, а на дороги, сука, остаётся один. И тот — служебный.
Лыжница Багиян говорит: «Я, конечно, волнуюсь перед стартом». А новости ей в ответ: «Паралимпиада завершится 15 марта». Ну, спасибо, успокоили. Теперь я знаю, когда мне перестать переживать.
Моего соседа, бывшего депутата гордумы, взяли за попытку захвата власти. Сидим мы с ним на кухне, он мне чай наливает и такой: «Представляешь, вызывают меня на допрос. Следователь, молодой пацан, смотрит сурово и говорит: «Вы обвиняетесь в создании террористического сообщества с целью насильственного захвата власти!». Я ему: «Сынок, я в прошлом созыве три месяца не мог пробить установку урны у подъезда, потому что её то в план не включали, то смету не согласовывали. Какая, нахуй, власть? Какое сообщество? У меня в телефоне три контакта: жена, сантехник дядя Вася и доставка суши. Я в своём подъезде власть захватить не могу — баба Таня с пятого этажа уже десять лет узурпировала все полки в шкафу для уборочного инвентаря». Следователь помолчал, пошелестел документами и спрашивает: «А бабу Таню в сообщество не вербовали?». Вот и вся захваченная власть.
Сидим с женой, она новости читает. И вдруг такое выдаёт: «Слушай, в Москве на 1 января 2026 года будет проживать ровно 13 миллионов 300 тысяч человек. Данные Мосстата».
Я, поперхнувшись чаем, спрашиваю: «Это как? Они уже списки составили? Кто родится, кто умрёт, кто в Питер свалит?»
«Ну да, — говорит, — статистика, наука точная».
«Погоди, — не унимаюсь я. — Значит, там у них в отчёте уже записано: „Иванов И.И., запланированная дата смерти — 15 августа 2025, освободит трёшку в Бутово. На его место 20 сентября заселится Петрова П.П. из Тюмени, уже беременна, родит двойню 1 марта 2026-го, что увеличит плановую численность на одну единицу“. Так, что ли?»
Жена на меня посмотрела, вздохнула и говорит: «Нет. Там просто написано: „Будет 13.3 млн. Точка“. А все эти Ивановы с Петровыми — это уже наши, бытовые, непредвиденные погрешности».
— Ваша страна постоянно угрожает ядерным оружием!
— Это не угрозы, а стратегическое сдерживание.
— А наши учения с имитацией ударов?
— Это провокационные манипуляции! Как вы смеете играть в наши игры?
И вот сидит чиновник, подобно древнегреческому мудрецу, в кресле из кожи, что когда-то дышала, и размышляет о безопасности человеческих душ. Он видит их, эти души, в виде аккуратных строчек в отчёте — летящими на Ближний Восток, к праотцам, к истокам, в самое пекло вечного спора. И сердце его, обёрнутое в циркуляр, сжимается не от ужаса перед предстоящими им зрелищами, а от ужаса перед предстоящим аудитом. «Верните средства, — говорит он туроператорам, словно жрецам, торгующим билетами в загробный мир. — Нельзя брать плату за то, что мы, наконец, признали очевидным». И в этом есть высшая поэзия: государство, разрешившее продавать путёвки в эпицентр апокалипсиса, теперь с пафосом требует вернуть деньги, как будто главное преступление — не в отправке людей под обстрел, а в некорректно проведённой оплате. Философский итог прост: в начале было Слово, а в конце — обязательно кассовый чек.
Заслуженную артистку России Ирину Шевчук похоронят на Троекуровском кладбище. Начало в 13:00. После мероприятия зрителей просят разойтись, не задерживаясь у могилы для автографов.
Наш отдел ненавидел корпоративы в «Золотом Фениксе» лютой, собачьей ненавистью. Пластиковые пальмы, тёплое пиво, бесконечные тосты директора по развитию. Мы клялись, что следующий выездной семинар проведут только через наши трупы. Но жизнь, как всегда, внесла коррективы. Спустя два года и трёх уволенных тимлидов, именно наш отдел — тот самый, что рисовал похабные карикатуры на администратора «Феникса» — получил премию «За лучшую синергию на внешней площадке». Мы победили. Дважды. Теперь мы стоим в том же зале, под той же мигающей гирляндой, и наш руководитель, с лицом человека, которого только что вырвало, но которому надо держать марку, сжимает в руках хрустальную пирамидку. «Ребята, — хрипит он в микрофон. — Это наше место силы. Чёртова дыра, но она наша». Аплодисменты. Я отхожу к барной стойке, где Олег из бухгалтерии уже наливает себе третью стопку. «Знаешь, — говорит он, тупо глядя на пластиковую пальму. — Я тут, блять, как дома».
Позвонил я как-то в Гидрометцентр, спрашиваю: «Когда же, наконец, эта мартовская слякоть, эта душевная и метеорологическая оттепель завершится?» Мне голос учёный, усталый, отвечает: «Завтра к вечеру». Я обрадовался, уже хотел трубку положить, а он продолжает: «И сменится, коллега, циклоном „Агата“ с мокрым снегом и дождём. То есть, собственно, новой оттепелью. А та, в свою очередь, завершится похолоданием, которое предваряет следующее потепление. Мы, знаете ли, не столько предсказываем погоду, сколько описываем бесконечный цикл смены одних неприятностей другими. Как в жизни: кризис среднего возраста заканчивается началом кризиса пенсионного. Всё временно, даже ясная погода. Всего доброго». И отключился. Я посмотрел в окно на лужи и подумал, что этот человек, возможно, единственный в стране говорит чистую правду.
Сидим с женой на кухне. Она смотрит новости, где какой-то сенатор клянётся, что принцип невмешательства во внутренние дела других стран — священная корова американской демократии.
— Смотри, — говорю, — какой принципиальный. Прямо как я, когда клянусь тебе, что никогда не полезу в твой шкаф и не буду реорганизовывать банки с крупами по системе «как правильно, а не как попало».
Жена молча поднимает на меня взгляд. Молча открывает мой ноутбук. Молча тычет пальцем в историю браузера, где у меня открыты семь вкладок: «Как незаметно заменить карниз», «Где купить такую же люстру, но на 30% дешевле», «Отзывы о мастерах по перекладке плитки в ванной» и «Схемы скрытого монтажа телевизора».
— Это что, — спрашивает она, — твои санкции в отношении суверенной территории под названием «наша квартира»?
Пришлось признаться в подготовке спецоперации по демилитаризации интерьера. Санкции последовали незамедлительно.
Позвонили, представились службой психологической поддержки. Сочувствовали так искренне, что я расплакалась и перевела им пять тысяч. Теперь у меня депрессия и нет пяти тысяч.
Вчера жена, начитавшись новостей про «особое, душевное отношение к женщине в наших традициях», решила провести эксперимент. Встретила меня с работы в переднике, с хлебом-солью, как положено. Я, честно говоря, испугался. Потом она села напротив, сложила руки на коленях и говорит с придыханием: «Дорогой, я вся в твоей власти. Как наша великая культура велит». Я, значит, тоже культурно подумал и говорю: «Великая культура велит тебе помолчать, пока я футбол смотрю. Особое отношение — оно на диване, в тишине». Она молча встала и пошла на кухню. И я услышал, как наша «великая традиция» со звоном упала в мойку. Видимо, это и есть то самое теплое, душевное отношение — когда друг друга понимаешь с полуслова. И с полувзгляда на сковородку.
Сижу я, значит, читаю новости. Пишут: «ЛДПР предлагает засчитывать уход за ребёнком в стаж до трёх лет». И я такая — вау, прорыв! Государство наконец-то официально признало, что сидеть с мелким, который только что обкакал твой последний чистый свитер, — это не хобби, а полноценная смена на вредном производстве.
Тут мне звонит подруга, у неё двое погодков. Говорю: «Слышала? Скоро наш материнский подвиг в трудовую будут вписывать!» А она мне уставшим голосом: «Юль, это они просто пенсионный возраст отодвигают. Теперь мы до трёх лет ребёнка в стаж, а с трёх до семи — в лагерь труда и отдыха «Мамино терпение». И пенсию заработаем, и на больничный сбежим». Я молчу. А она добавляет: «Главное, чтобы в графе «Причина увольнения» не написали «по собственному — вырос».
И ведь не поспоришь.
