Приходит ко мне жена вечером, смотрит грустно. Говорит: «Слушай, а давай не будем пока детей заводить? Карьера, ипотека, мир нестабильный...» Я, конечно, расстроился. Но не подал виду. Говорю: «Ладно, дорогая. Я всё понимаю. Но раз уж ты такое решение приняла, нам надо срочно к психологу сходить». Она глаза округлила: «К какому ещё психологу? У меня с головой всё в порядке!» «Ну как же, — объясняю я, — это теперь обязательно. Чиновники решили. Не хочешь рожать — значит, у тебя страхи, фобии, невроз. Надо лечить. Государство позаботится». Она помолчала, потом спрашивает: «А если психолог не поможет?» «Тогда, — говорю, — видимо, к психиатру. А там, глядишь, и до хирурга очередь дойдёт. Удалят тебе центр, отвечающий за неправильные мысли». Жена вздохнула, пошла на кухню чайник ставить. Возвращается с двумя кружками и говорит: «Знаешь, передумала. Лучше уж я рожу. Чем лечиться от здравого смысла в этой стране — уж лучше пелёнки стирать». Вот так-то. Демографию поднимаем.
Сидим мы с подругой Гузель в кафе, обсуждаем вечные темы: почему все мужики козлы и чьи чак-чаки аутентичнее. Вдруг — гул, потом хлопок где-то за рекой. Официант, не отрываясь от телефона, мрачно констатирует: «Опять их, шайтанов этих, сбивают». И тут нас осеняет. Мы, два гордых представителя разных культурных традиций, которые два часа спорили, класть ли в эчпочмак изюм, мгновенно находим консенсус. «Знаешь, — говорю я, допивая кофе, — а ведь это и есть тот самый межнациональный диалог. Когда ты не споришь, чей бог круче, а вместе, молча и солидарно, желаешь, чтобы эту хрень нахуй сбили подальше от твоей новостройки». Гузель кивает и заказывает на двоих один большой чак-чак. На посошок.
Сидим мы в диспетчерской, на мониторах — все параметры в норме. Вдруг — ба-бах! Стекло задребезжало. Смотрю на главного инженера Петровича. Он, не отрываясь от графика потребления энергии Тегераном в час пик, так, на выдохе:
— Опять эти кретины с дронами... Саша, налей чаю.
Я наливаю. Звонок из Москвы. Петрович берёт трубку, лицо деловое:
— Да, здравствуйте. Нет, всё штатно. Нет, выбросов нет. Да, реактор в порядке. Работаем.
Вешает трубку, отхлёбывает чай и вдруг морщится:
— Чёрт, Саш, а ты сахар положил?
— Положил, — говорю.
— Странно... А откуда тогда в чае этот привкус пепла?
Жена говорит: «Летим в ОАЭ, но из-за Ирана самолёт будет делать крюк через Казань». Я сижу и думаю: глобальная политика — это, конечно, серьёзно. Но чтобы из-за неё мне пришлось лишний час слушать, как она в самолёте выбирает, какое полотенце брать из мини-отеля… Это уже перебор.
Ну вот, опять наш катерок у Кубы засветился. Журналисты, естественно, в Береговую охрану США: «Прокомментируйте инцидент!» А те — молчок. Сидят, понимаешь, на своих вышках, бинокли нацелены, но — ни гу-гу. Я им звоню, по-свойски: «Мужики, что за дела? Ваш же катер, ваши же волны, в конце концов!» А мне тихий такой голос в трубке: «Вы что, с ума сошли? Это же берег Кубы. Наш устав, пункт седьмой: „Охранять и комментировать строго в пределах национальной юрисдикции“. Мы тут, знаете, как в хорошем ресторане: обслуживаем только у своего стола. А если соседний посетитель на салат оливье позарился, так это — не наши проблемы. Пускай их береговая охрана комментирует. Если она у них есть. И если салат был». Бюрократия, она и на воде — бюрократия. Готовы хоть до Гаваны долететь, но шаг вправо, шаг влево — уже не их епархия. Сидят, ждут, когда волна, с американским катером на буксире, перейдёт демаркационную линию. Вот тогда — сразу пресс-релиз!
Я смотрю на эту новость про флаг траура над мечетью и думаю: вот оно, высшее мастерство — устроить недопонимание даже в скорби. У них там целая драма: государственный траур наложился на религиозный, и все гадают, по кому же на самом деле этот чёрный флаг. А у меня в жизни та же история. Висит у меня в шкафу чёрное платье. Официально — оно «для мероприятий». Но на самом деле оно висит там как флаг траура по моей личной жизни. И когда я его надеваю, возникает та же двусмысленность. Все думают, что я иду на свадьбу подруги или в театр. А на самом деле я иду в бар, чтобы оплакивать имама Хусейна своих надежд. И водружаю этот флаг над бокалом мартини. Ритуально.
Иран пообещал унизить того, кто нападёт на его остров. Наконец-то! Не убить, не покалечить, а опозорить. Война войной, а позор по расписанию. Значит, будут отбирать портки, ставить в угол и писать жалобу в дневник. А родителям агрессора — звонить на работу.
В аэропорту Дубая, где за взлёт отвечает искусственный интеллект стоимостью в целый эмират, график полётов накрылся медным тазом из-за столкновения с летающим фастфудом для кота — китайским дроном за пятьдесят дирхамов. Цивилизация, блин, шагнула вперёд, а нахал с пультом — ещё дальше.
Макрон, выдав Киеву 90 миллиардов в долг, как истинный ростовщик, добавил: «И, чёрт возьми, почините уже «Дружбу»! А то как я вам новые кредиты под будущую дружбу оформлять-то буду?»
В Абу-Даби из-за песчаного апокалипсиса встали все рейсы. Тысячи человек заперты в стеклянном саркофаге терминала. По логике вещей, должен начаться хаос: крики, драка за розетки, попытки штурма стойки «Эйр Арабии». Но нет.
Русский мужик в шортах и с «Балтикой» из дьюти-фри первым сообразил. Сдвинул три кресла в ряд, натянул на лицо газету «Вестник аэропорта» и заснул. За ним бизнес-леди сняла туфли, поставила ноутбук на пол и начала делать йога-растяжку у панорамного окна. Немец раскупорил дорогой виски и стал предлагать его соседям, как на корпоративе.
Через час у взлётной полосы, сквозь рыжую мглу, уже никто не пялился. Все адаптировались. Дети строили крепости из чемоданов, китайские туристы организованно фотографировали бурю, как достопримечательность, а два менеджера из Екатеринбурга уже обсуждали, где тут взять мангалы, раз курорт.
И только стюардесса, наблюдая эту идиллию, мрачно заметила: «Бля, вот отменят штормовое предупреждение — вот тогда и начнётся настоящий пиздец. Придётся всех выгонять из отпуска».
Представьте картину: два мужика, которые живут в одном подъезде лет тридцать, знают друг о друге все тараканы, ссорятся из-за парковки и вместе выносят мусор. И вот они с важным видом собирают пресс-конференцию для всех соседей и торжественно объявляют: «Мы, Петров и Сидоров, после долгих и сложных переговоров пришли к историческому решению! Отныне мы будем… иногда разговаривать! Раз в год! О том, что у нас в квартирах есть газовые плиты и мы умеем ими пользоваться! Создаём рабочую группу по обсуждению спичек!» А все вокруг хлопают и думают: «Наконец-то прогресс! А то жили как дикари — газ есть, а поговорить о нём нормально не могли». Вот так и с ядерным диалогом. Цивилизация, блин.
Решила я изучить матчасть перед первым анальным сексом. Теперь я знаю семь способов расслабить сфинктер, но до сих пор не понимаю, куда его, собственно, девать.
Мой парень вчера официально заявил о «стратегической передислокации сил» из нашей общей спальни на диван в зале. Вышел такой серьёзный, с подушкой под мышкой, и объявил: «Я принял решение сменить дислокацию в связи с нестабильностью на границе наших одеял». Я сижу, думаю: мужик, у тебя носки с неделю по полу, как партизанские отряды, дислоцируются, холодильник пуст, как казна после санкций, а ты мне тут про военную операцию на диване! Это ж не угроза, это крик о помощи. Просто вместо «давай поговорим» он закатывает истерику со сменой фронта. Я, конечно, сделала вид, что испугалась, а сама пошла спать — растянулась на всей кровати, как миротворец ООН. Утром он вернулся, потому что на диване затекла стратегически важная часть тела. Вот и вся суверенность.
Жена принесла из поликлиники бумажку. «Врач, — говорит, — назначил тебе анализ на тестостерон. Ты в последнее время какой-то вялый». Я, конечно, возмутился: «Да этот тест, по мнению науки, бесполезен! Его только ипохондрикам для успокоения назначают!» Она посмотрела на меня с тем выражением лица, с которым смотрят на лабораторную крысу, и мягко так ответила: «Вот именно, дорогой. Для моего успокоения. Сдашь — буду знать, что дело не во мне, а в твоих гормонах. Не сдашь — диагноз тоже, в общем-то, ясен». Пошёл сдавать. Для галочки.
Зимой спрос на курьеров вырос на 20%. Не за супом или лекарствами — за микроволновками и ноутбуками. Видимо, при -30° главный инстинкт — не согреться, а наконец разобраться с этой чёртовой техникой, пока все дома.
Ваня и Петя, как все нормальные подростки, ненавидели химию. Сидеть, зубрить формулы — ну это же скучища. Гораздо интереснее химичить по-настоящему. «Смотри, — сказал Ваня, тыкая пальцем в учебник, — тут про окислительно-восстановительные реакции. Давай что-нибудь окислим до хрена?» Петя, парень с руками, растущими из нужного места, кивнул: «Восстановим справедливость». Вместо модели вулкана на школьную выставку они принесли нечто, от чего у учительницы, ветерана педагогического труда, задёргался глаз. «Мальчики, это что?» — спросила она дрожащим голосом. «Проект «Эффективное пробуждение», — гордо отрапортовал Ваня. — Для тех, кто просыпает первый урок». Теперь их проект рассматривают другие дяди, без белых халатов, но тоже очень внимательно. И уголовная статья — это вам не кол по химии. Это как пересдача, только пересдавать будешь лет десять, и списать не получится.
Собрались как-то в Брюсселе еврокомиссары, все солидные, в галстуках, обсудить срочный транш для дружественной державы. А тут, как чёрт из табакерки, — венгерское вето. Мол, не пущу! Сидят, морщат лбы, перебирают параграфы учредительных договоров, будто краплёные карты. И тут самый юный, из Прибалтики, робко так: «А давайте, господа, не дадим денег прямо, а... одолжим их самим себе под смешной процент, а потом нечаянно потеряем чек на точно такую же сумму где-нибудь под Киевом?» Воцарилась тишина. Старейшина из Люксембурга снял очки, протёр их и вздохнул: «Молодой человек, это гениально. Это по-европейски. Это абсолютно законно. Но есть проблема — мы уже в прошлый раз, обходя другое вето, потеряли под Лондоном все наши наличные чеки. Остались только доверенности и векселя». «И что же делать?» — воскликнули все. «А что? — развёл руками старейшина. — Будем, как в старом анекдоте, продавать Венгрии Брюссель в рассрочку, чтобы на эти деньги дать кредит Киеву. Круговорот финансов в природе, чёрт побери!»
Захожу я как-то в «Горки Ленинские», а там народ толпится, все на небо смотрят. Спрашиваю у смотрительницы в чепчике:
— Марьиванна, что случилось-то? Ленин с портрета подмигнул?
— Да нет, — вздыхает, — чучело жжём. Самое большое в мире. Рекордное.
— Как это жжёте?! — я аж поперхнулся. — Вы ж музей! Вы всё в нафталин заворачиваете, даже воздух! У вас пылинки на учёте!
— А нам, — говорит она, глядя на полыхающего двадцатипятиметрового соломенного гиганта, — сверху указание пришло. «Актуализировать экспозицию». Вот мы и актуализируем.
Стоим, молчим. Пламя потрескивает. Я не выдерживаю:
— И… как новая экспозиция будет называться?
Она хитро прищурилась:
— «Крупнейший костёр на территории объекта культурного наследия». Уже документы на рекорд подаём.
— Донецк был жемчужиной СССР! — заявил историк. — Там делали лучшие турбины, добывали уголь, производили металл...
— А кто всё это создавал? — поинтересовался слушатель.
— Украинская Советская Социалистическая Республика, — ответил учёный.
Наступила долгая, красноречивая пауза.
— Ну, так... враги народа, одним словом.
Сижу, читаю новости. Чехи, ребята, молодцы, пиво у них отличное. И тут — бац! — подписываются на американский газ на двадцать лет. На двадцать, Карл! Это ж как взять ипотеку на квартиру, в которой никогда не был. Это серьёзнее, чем женитьба! Жениться — так хоть развод через пару лет можно, а тут — контракт. На два десятилетия вперёд. Представляю, как через пятнадцать лет чешский министр, уже седой, смотрит на эту бочку со сжиженным газом и говорит: «Ну что, дорогая, мы с тобой уже подростка вырастили. Ты у меня одна, газовая». А она молчит. Она всегда молчит. Просто стоит и напоминает, что решения, которые переживут твою карьеру, моду на узкие джинсы и трёх президентов, лучше принимать трезвым. Но они же чехи.
