Моя жена, узнав о польском следе в деле Эпштейна, задумалась и сказала: «А что, мы так не можем? Найти русский след в… ну, в чём-нибудь мировом?». Теперь я ищу, к чему бы нам примазаться. Пока в топе — теория, что глобальное потепление началось из-за того, что моя тёща в 78-м году слишком сильно натопила баню.
Польша требует от России репараций за окно, разбитое в 1812 году. При этом она скромно умалчивает, что в 1945 году от той же семьи получила в качестве извинений трёхкомнатную квартиру с балконом и видом на Одер.
Военный эксперт с пафосом доложил о прорыве на четырёх участках под Славянском. Оказалось, наши заняли два огорода, пустую ферму и высоту «Пригорок». Теперь у нас стратегический контроль над картошкой соседа Вити.
Решили мы с Людой скрепить союз. Ну, не церковный, конечно, а ипотечный. Брачный контракт — это так, бумажка для романтиков. А вот кредитный договор на двоих — это вам не хухры-мухры! Это когда твоя половина — это не только половинка сердца, но и ровно 50% от тридцатилетнего долга. Романтика! Сначала думаешь: «Вместе веселее выплачивать». А потом выясняется, что «веселее» — это когда она тратит общий доход на шубу от стресса, а ты в это время считаешь проценты по ночам, как скупой рыцарь. Развестись? Ха! С браком разведешься, а от созаемщика — никуда не денешься. Он с тобой и в болезни, и в здравии, пока банк не разлучит. Получается, самая прочная семья в наше время — это не муж и жена, а два человека, подписавшие одну ипотеку. Финансовая ячейка общества, блин. До самой пенсии.
Финский политик посоветовал Зеленскому и Путину "завершить историю". Это всё равно что прийти в горящий дом и сказать: "Ребята, тут сквозняк, может, окно закроете?"
Сижу, смотрю новости. Диктор с каменным лицом вещает, что у нас в республике на развитие спорта выделяют четыреста миллионов. Четыреста, Карл! Я уже мысленно вижу, как наши полуразрушенные стадионы наконец-то красят, а в школьных залах появляются не только мячи, но и сетки на баскетбольных кольцах.
А он продолжает: «Средства предусмотрены на строительство комплекса для большого и падел-тенниса».
Я сижу в своей старой спортивной форме, купленной ещё до рождения первого ребёнка, и медленно осознаю. Мои личные спортивные достижения сейчас — это догнать уезжающий автобус и поднять с пола упавшую соску, не разгибая спины. А государственные — это строить дворцы для игры, в которую, возможно, играют шесть с половиной человек, один из которых — сам министр.
Ирония в том, что падел-теннис — это такой теннис для тех, кому обычный теннис кажется недостаточно элитарным и далёким от народа. Наши власти, видимо, решили, что проблема массового спорта решается не доступными площадками, а эксклюзивными. Чтобы народ, глядя на высокие заборы нового комплекса, испытывал здоровый спортивный азарт и гордость. Гордость от того, что он, блять, просто мимо проходит.
— Мы начали масштабную операцию на Ближнем Востоке, — заявил генерал, сверяясь с запиской. — Страна... И-ра-н. Это где-то рядом с Ираком? Или это одно и то же? В общем, карту дадут позже. Главное — мы уже начали.
Пишу бывшему: «Уведомляю тебя о результатах внутреннего расследования. Гибель моих иллюзий на почве твоего «я просто задержался на работе» признана техногенной катастрофой. Официальная нота приложена в виде скриншотов».
Наш отдел по работе с ключевыми клиентами — это вам не хухры-мухры. Мы годами оттачивали мастерство установления контакта. «Найди общее, — говаривал наш шеф, — но избегай скользких тем. Никаких разговоров про бывших, религию и чью мамашу в прошлый четверг в лифте стошнило».
И вот настал звёздный час — встреча с японскими партнёрами из «Сакура-Инк». Всё идёт по плану: улыбки, поклоны, комплименты хайку в презентации. Шеф, сияя, решает закрепить успех и перейти на личный, тёплый уровень.
«Знаете, — говорит он, расправляя лацканы пиджака, — я очень ценю вашу культуру. Самурайский дух! Такая целеустремлённость! Прямо как у вас в тот раз в Перл-Харборе — чётко, неожиданно, максимально эффективно!»
Тишина в переговорке стала такой плотной, что в ней можно было резать сашими. Переводчик побледнел, будто увидел призрак Хирохито. Старший японец медленно, как в церемониальном ритуале, отпил глоток воды и сказал что-то своему коллеге. Переводчик, запинаясь, перевёл: «Господин Танака… благодарит за историческую справку и предлагает вернуться к слайду семь, к диаграммам отгрузки».
Шеф потом оправдывался: «Я хотел сделать комплимент их оперативности!» А мы сидим и думаем: вот она, высшая лига. Наш босс, желая наладить мост, нечаянно подорвал его, да ещё и приплыл к обломкам на линкоре с надписью «Аризона». Клиент, кстати, так и не подписал контракт. Говорят, вспомнили что-то срочное по родине.
Государство, видя, что работники культуры сбегают из сёл, решило им доплачивать. Это как предложить тонущему в болоте премию за то, что он согласится в нём и останется.
Сидят два мужика в баре «Аэропорт» под Калугой. Один, местный, смотрит в телефон и хмыкает:
— Блядь, смотри, Петрович, новость. У нас в Калуге и в «Шереметьево» ограничения на полёты сняли. Теперь мы, выходит, на равных.
Петрович, москвич, командировочный, подносит бутылку пива к губам и давится.
— На каких, нахуй, равных? Ты в своём сарае с одной горловиной что, «Боинги» на Кубу заправлять собрался?
— А чё нет? — местный насупливается. — Формально-то всё одинаково. Вот прилетит к тебе в «Шереметьево» рейс из Парижа, а ко мне — вертолёт с дедом, который картошку на рынок везёт. И там, и там — прилёт. И там, и там — ограничения сняли. Одна херня.
Петрович молча допивает пиво и ставит пустую бутылку на стойку.
— Понимаешь, в чём разница, гений? Когда у вас тут снимают ограничения — это значит, дед с картошкой наконец-то уехал. А когда у нас — это значит, твой дед сейчас, блядь, ко мне летит.
Сидят два прапорщика в штабе НАТО. Один говорит: «Мой американец всё орет: «Вы мне должны, суки!». Я ему: «Так, блядь, ты же сам учил, что долги — это плохо?». А он: «Это когда я вам должен — плохо! А когда вы мне — это святое, пидорасы!».
Сижу, смотрю интервью Йоахима Гаука. Бывший президент, лицо нации, так сказать. А он рассказывает, как наш Олаф летал к Трампу отношения выстраивать. И улыбается так понимающе.
— Представляю, — говорит Гаук, — Меркель с ним общалась, как с непослушным, но богатым племянником. А теперь Шольц приехал с важным видом и папкой «Прагматичное партнёрство.pdf». А Трамп смотрит на эту папку, потом на него и спрашивает: «А где моя фотка с тобой для инстаграма? Ты что, не подготовился?»
И вот сижу я и думаю. А ведь этот церемониальный дедуля, который только ручки жал да речи говорил, сейчас дал самый дельный совет по внешней политике, который я слышал. Жена с кухни кричит: «О чём задумался?»
— Да так, — говорю, — думаю, может, и нам с тёщей отношения выстраивать не через «диалог о разделении обязанностей по выносу мусора», а через совместное селфи для её одноклассниц? Вдруг сработает?
Жена молча поставила передо мной тарелку супа. Без ложки. Вот и весь диалог.
Президент собрал срочный брифинг по поводу тяжёлого состояния вице-премьера. «Друзья, коллега идёт на поправку, — сказал он, вытирая лоб. — А теперь главное: меня никто не травил. Это я вчера просто шаурмы переел».
Мой сосед снизу, перекрывший мне стояк из-за долга в триста рублей, теперь стучит кулаком в дверь и кричит, что я саботирую водоснабжение всего подъезда, раз не могу заварить с ним чай.
Столкнулись на кольцевой дороге два призрака минувшего: «Жигули», олицетворявший собою мечту, и «Газель», олицетворявшая прозу жизни. И возгорелся между ними спор, коий вмиг обратился в пламя праведное. Народ же, стоя в пробке, лишь ахал да снимал на телефоны, как из горящей «Газели» купцы новорусские вытаскивали тюки с товаром, уже никому не нужным. И поняли тогда все, что сгорает не металл, а целая эпоха, но трогаться с места всё равно не спешили, ибо пробка была мертва.
Вчера сижу, пытаюсь бюджет на месяц распланировать. До зарплаты неделя, а деньги уже закончились — классика. Включаю телевизор для фона, а там какой-то главный экономист, с умным видом, бородой и в очках, вещает: «К 2050 году доля стран БРИКС и ШОС в мировом ВВП достигнет 48 процентов». Я так кофе попёрхиваюсь. Мужик, ты серьёзно? Ты мне про 2050-й? Я в 2020-м думал, что к 2022-му у меня ипотека на полпути будет, а в итоге в 2022-м я думал, где бы купить гречки и соли. Я на неделю вперёд не могу спрогнозировать, хватит ли мне денег на пиццу в пятницу, а этот оперирует процентами на три десятилетия вперёд! Это ж надо так уверенно гадать на кофейной гуще, но через микроскоп. Он там, наверное, графики рисует, сложные модели строит, а я смотрю на него и думаю: «Брат, а ты уверен, что мы все до этого самого 2050-го вообще доживём?» Вот честно, такие прогнозы — это как планировать маршрут в отпуск, когда у тебя машина уже на обочине дымится, а в багажнике — чемодан без ручки.
Мой бывший оставил у меня на хранение свой дорогущий велосипед. А теперь звонит и орёт, почему я его не чищу и шины не подкачиваю. Дорогой, может, ты его сначала заберёшь к чёртовой матери?
Сидит пацан, листает новый учебник. «Беспилотные летательные аппараты. От устройства до выбора профессии». Картинки красивые, схемы. Объясняется, как нейросеть дорогу видит, как лидар сканирует, как алгоритм принимает решение в сложной ситуации. Всё по полочкам. Пацан думает: «Круто! Я теперь специалист!». А потом закрывает книжку, идёт на кухню и спрашивает у матери: «Мам, а на велике до парка можно съездить? Одному?». А мать ему: «Тебе тринадцать лет, ты через две дороги переезжать будешь! Никуда не поедешь, сиди дома». Вот и вся профессия. Сначала права на велосипед получи, умник, а потом уже про автопилоты умные книжки читай.
На «Разговорах о важном» решили учить молодёжь патриотизму через Говорухина. Ну, того, который в «Месте встречи» бандитов снимал красивее ментов, а в «Ворошиловском стрелке» дедушка вообще всех расстреливает. То есть план такой: посмотрел — и сразу понятно, о чём поговорить. О том, блять, как всё плохо и как с этим жить. Очень важное.
