Сидим мы как-то с корешем, новости смотрим. Диктор такой важный: «Глава «Росатома» Лихачёв призвал мировых лидеров сделать всё, чтобы по иранской АЭС «Бушер» больше не били». Мы с ним бутерброды жуём, молчим. Потом он ко мне поворачивается, глаза круглые:
— Слушай, а они там вообще в курсе?
— Кто? — спрашиваю.
— Да все! Мировые лидеры! Они ж эту «Бушер» сами последние двадцать лет как проклятую обкладывали! Санкции, угрозы, «нельзя, опасно, остановите!». А теперь им говорят: «Ребята, всё, что есть в мире — танки, санкции, дипломатия — всё киньте, чтобы её защитить!».
Я думаю. Картина вырисовывается абсурдная.
— Ну, типа, — пытаюсь объяснить, — представь: ты соседу десять лет кричал, что его новый забор — говно, глаза мозолит и вообще его снести надо. А потом к нему в окно лезет пьяный хулиган, и ты выскакиваешь на свой балкон с криком: «Руки прочь от забора! Это ж культурная ценность! Я сам его… э-э-э… охранять буду!».
Кореш долго смотрит на меня, потом на экран, где показывают кадры этой АЭС. Вздыхает.
— Короче, — говорит. — Наши предложили миру новую роль: он теперь не критик, а охранник объекта, который сам же и критиковал. Работа нервная, зарплата — чувство глубокого морального удовлетворения от собственной шизофрении.
Сидим с Ленкой на кухне, она вся в слезах, сопли пузырём.
— Представляешь, — всхлипывает она, — я такая дура, напилась, выложила в сеть видео, как я в одном белье танцую на капоте машины своего бывшего... Вся страна теперь меня осуждает!
Я, конечно, поддерживаю:
— Ну, бывает... Главное, что жива-здорова. Машина не пострадала?
— Да при чём тут машина! — вдруг вспыхивает она. — Весь позор в том, что это же его «Мерседес»! GLE 2018 года! Все теперь думают, что я специально, типа, пиарю его благосостояние! Я же не знала, что на видео номер виден! Я бы на своей «Ладе-Калине» снималась, честно!
Я смотрю на неё и понимаю: моральный облик нации окончательно переехал на немецкий автопром.
В Иране задержали пятьдесят четыре сторонника монархии. Пятьдесят четыре, Карл! Это вам не шутки. Силовики три дня работали, как пчёлы, вылавливая этих опаснейших ретроградов. Я представляю их оперативный штаб: карта на стене, красные булавки, переговоры по рации... «Алло, «Ястреб-1», я «Голубь-2»! Вижу субъекта в потёртом пиджаке! Он... он покупает халву с портретом шаха! Повторяю, с портретом шаха! Берём!». Они борются с режимом, который их же деды сорок пять лет назад на свалку истории отправили. Это высший пилотаж паранойи – бороться с тенью от памятника, который уже сто лет как снесли. Получается, самая страшная угроза режиму – это группа чуваков, которые ностальгируют по усатому дедушке на золотой монетке. Будто поймали подпольный кружок фанатов виниловых пластинок, которые планировали взорвать стриминговый сервис... граммофонными иголками. Мудрость Востока, однако: чтобы доказать, что ты всё ещё боец, надо найти врага, которого уже никто не боится. Даже он сам.
Читаю новость: «Россия выиграла первое золото Паралимпиады». Сердце ёкает от патриотизма. Представляю спортсменку: волевое лицо, триумфальная улыбка, тяжёлый путь к победе. Открываю статью, чтобы прочувствовать историю героини.
А там — сплошной восторг перед технологиями. «Инновационный карбоновый протез с системой адаптации к рельефу... Уникальная российская разработка... Не имеющий аналогов шарнир...» Про саму Варвару — три строчки: приехала, обошла, победила. Всё.
Сижу и думаю. Вот оно, женское счастье. Ты там, понимаешь, годы тренировок, пот, слёзы, преодоление. А главной звездой, лицом победы и предметом национальной гордости выходит твоя нога. Вернее, то, что её заменяет. Такое чувство, будто медаль вешать будут не на шею спортсменке, а аккуратненько наклеивать на карбоновую голень. «Молодец, костыль! Так держать!» А ты просто приложение к чемпионской конечности. Скоро, глядишь, и интервью у протеза начнут брать: «Ну как ты справился с этим виражом? Что чувствовал в момент финиша?». А Варя будет скромно стоять рядом, держа его за раму.
Сидят два библиотекаря, оба с лицами, как у прапорщика после трёх суток наряда. Один говорит: «Ну что, Петрович, готовишься к Неделе детской книги? Там же Гайдар главный!» Петрович хмуро так затягивается: «Готовлюсь, блядь. Книги все на полки поставил, тишину сделал, свет настроил». «И?» — «И хуй. Пришла методистка, молодая, с айпадом. Говорит: „Иван Семёныч, дети сейчас не читают, их надо развлекать! Будем народные игры проводить, карту России клеить, поп-ап книги мастерить!“ Я ей: „А где, собственно, книги?“ А она мне с улыбкой: „Книги? Ну это же просто повод собраться!“» Петрович помолчал, потушил окурок в горшке с фикусом. «Вот и думаю, завтра приду, повешу на дверь табличку: „Библиотека имени Гайдара. Книг нет, но вы держитесь. Зато жопу из бумаги сложите“».
Мой муж — мастер по отрицанию. Я говорю: «Может, сходим в кино?» Он: «Абсурд, на ТНТ идут „Звёздные Войны“». «Давай купим новую тумбочку?» — «Бессмысленно, старая ещё стоит». Его главная жизненная позиция — любое внешнее воздействие изначально порочно.
Вчера я пришла с работы, села на диван и тихо, но чётко заявила: «Всё. Я на тебя давлю. Чтобы завтра тумбочка была куплена, а мы — в кино». Он отложил телефон, посмотрел на меня с профессиональным спокойствием и произнёс: «Сама идея давить на меня абсурдна. Я официально это заявляю».
И продолжил листать ленту. Я сижу и думаю: блин, он не просто отверг предложение. Он выпустил коммюнике. Теперь я чувствую себя санкционной страной, которой только что объявили, что её ультиматумы не имеют перспектив. А тумбочка, блять, так и стоит на трёх ногах.
Сидим мы, значит, в Шарм-эш-Шейхе. Море, коктейль, всё дела. Вдруг приходит смс от посольства: «ГРАЖДАНЕ, ПРОЯВЛЯЙТЕ ПОВЫШЕННУЮ БДИТЕЛЬНОСТЬ!» Я показываю соседу по шезлонгу. Тот откладывает в сторону бутерброд с икрой, читает и спрашивает: «А в чём, собственно, проявлять-то? Вон, официант Махмуд уже третью «Маргариту» несёт – может, в ней бомба? Или вот эта чайка, которая только что мой круассан утащила – она, бл*дь, с БПЛА?» Сидим, думаем. Решили проявлять бдительность так: тщательно следить, чтобы лёд в коктейле не растаял, и подозрительно коситься на всех, кто пытается отобрать наше солнце. Курорт, ё* твою мать.
Граждане! Ищут человека. В лесу. Спасатели, собаки, вертолёт — вся мощь. А он, понимаете, спрятался. Зачем? А чтобы его не спасали! Потому что спасатели они такие: «Товарищ, не ходи туда!», «Гражданин, вернись сюда!», «Человек, ты куда без каски?!» Они тебе жизнь спасают, а ты, зараза, жить хочешь! Ну, он и сбежал. В глушь. От их заботливых рук. И лежит теперь под корягой, притих, как партизан, и думает: «Главное — не кашлять. А то услышат, прибегут, начнут спасать… И тогда уж точно пропаду».
Иран нанёс удар по базе в Кувейте. Все СМИ это перепечатали. Карты, блять, в редакциях отменили? Как их авиация оттуда долетает — через телепорт в соседнем чатике?
Две цивилизации, возжелавшие вечной связи, выковали стальную артерию и нарекли её «Дружбой». По ней текло чёрное золото, а в договорах стояли возвышенные слова о единстве. Но философия учит: любая связь есть напряжение. И когда напряжение лопнуло, каждая сторона, с упоением Сократа, принялась доказывать миру, что нуждается в этой артерии менее всего. «Я могу и без», — говорила одна, созерцая ржавеющие задвижки. «А я и подавно», — вторила другая, устремляя взор к иным горизонтам. Они так увлеклись этим духовным состязанием в самоотречении, что забыли простую истину: когда два мудреца с пеной у рта доказывают, кто равнодушнее к чаше с вином, — вино в ней выдыхается, превращаясь в уксус. Теперь «Дружба» лежит между ними, как забытый аргумент в споре, который зашёл так далеко, что спорщики забыли, с чего начали. И нефть в ней не нужна никому — лишь ржавчина потихоньку делает своё дело.
Ну, представляете, ночь, все спят. Трах-бабах! Взрыв на первом этаже, дом аж качнулся. Мы с мужем как подскочили — а у нас окна уже в комнате лежат, прямо на кровати, блядь, вместе со шторами и горшком с геранью. Сосед сверху кричит: «Я жив? Я вроде живой!» А из подъезда уже дым валит, огонь полыхает. В общем, выскакиваем мы на лестницу, в чём есть — я в халате, он в трусах. И тут начинается самое пиздецовое. Дым, ёб твою мать, такой едкий, удушливый! Глаза щиплет, в горле першит, видимость — хуй. Кашляем, спотыкаемся. И я, выбравшись на улицу к этим всем журналистам, первым делом и говорю: «Окна — это, конечно, неприятно. Пожар — дело житейское. Но вот этот дым... Это просто безобразие. Выйти нормально не дали, сволочи».
В некотором государстве, не в нашем, слава богу, случилось правительство, столь непопулярное, что даже мухи на стене, заслышав его доводы, падали замертво. И вот, собравшись, левые депутаты, подобно древним атлетам, решили метнуть в оное правительство вотум недоверия. Метнули — и промахнулись. «Эка невидаль! — воскликнул предводитель правых, генерал Трахтенберг. — Первый блин, как водится, комом. Сие есть лишь разминка для истинного парламентского действа!» И, не мешкая, правые, дабы не ударить в грязь лицом перед коллегами, выкатили свой собственный, улучшенный вотум, с резолюцией и подписью под оной. Так и упражнялись они до глубокой ночи, сменяя друг друга, точно на турнике, пока не выяснилось, что правительство-то, окаянное, давно уже разбежалось по домам, оставив на столе председателя лишь недопитый стакан воды да проект энергетической стратегии аж до две тысячи тридцать пятого года. А депутаты всё метали и метали, ибо процесс сей приобрёл для них самодовлеющую ценность, отчего народ, наблюдавший за сим гимнастическим праздником, лишь чесал в затылке и дивился: «И чего они, окаянные, так надрываются? Ведь мишень-то пуста!»
Учёные из четырёх стран, преодолев ледники, штормы и пограничный контроль, собрались в чум, чтобы с благоговением говорить о вселенной белого медведя. А она, вселенная эта самая, в это время с философским спокойствием смотрела в окно, чесала бок о свайный фундамент и думала: «И чего они так суетятся? Я же просто живу».
Банк «Русский стандарт», озаботившись поиском национальной идеи, провёл масштабное исследование. И выяснил: главный зимний стандарт россиянина — поход в магазин. Средний чек — 814 рублей. Цифра священна, как триста спартанцев, только делим её на пиво и пельмени. Учёные мужи банка, почесав затылки логарифмическими линейками, доложили: «Народ твёрдо знает, что жизнь — это не „хлеб и зрелища“, а „хлеб, и чтобы хватило на сдачу“». А когда выяснилось, что мужчины тратят в среднем 8065 рублей, а женщины — 5724, в отделе аналитики наступило прозрение. «Ясно! — воскликнул главный статистик. — Мужской стандарт — это когда взял одну бутылку, а заплатил за восемь. По-русски: на опережение, с запасом и на всякий случай. Это и есть наш финансовый геном!» Исследование положили под сукно. Страшно пугать народ глубиной экономической мысли.
Мой бывший предложил помирить меня со своей новой девушкой. Это как если бы Северная Корея вызвалась урегулировать конфликт между мной и моей тревожностью. Спасибо, конечно, но я как-нибудь сама.
Государство с упорством, достойным лучшего применения, решило не тушить пожар, а сертифицировать вёдра для пепла. Чтобы пепел был качественным, ГОСТовским, с гербовой печатью.
Врач по телевизору вещает: «Чтобы снять мигрень, встаньте на левую ногу, правой рукой потрите затылок, а левой погладьте кота против шерсти, напевая гимн». Мужик с дивана жене: «Слышишь?» Жена, держась за голову: «Да заткнись, я от одной этой ерунды уже вторую таблетку глотаю».
Родственники Бутягина, обвинённого Польшей в шпионаже, бьют тревогу: в камере нет геля для душа с морской солью, а на ужин дают какую-то несъедобную рыбу по-гречески. О коварных допросах и пытках — ни слова. Видимо, пытают паштетом.
— Мир рушится, вирус, паника! — кричал аналитик.
— Расслабься, — сказал брокер, глядя на график. — Трамп сейчас Ирану что-нибудь пригрозит, и всё вырастет. Главное — чтобы паника была поинтереснее.
Сидим с коллегой в курилке, он, как всегда, мировые новости читает. «Смотри, — говорит, — нефть опять за сто долларов ушла. Брент, июньские фьючерсы, всё дела». Смотрю на него — лицо озабоченное, будто не котировки смотрит, а рентген своего банковского счёта.
«Понимаешь, — продолжаю я, закуривая, — мир в жопе. Одни санкции вводят, другие на военное положение переходят, третьи где-то там копошатся. А нефть — она как водка в девяностые. Чем больше вокруг пиздеца, тем выше на неё спрос. Её уже не баррелями меряют, а, блять, граммами. Как в аптеке: у тебя стресс, геополитическая тревожность, панические атаки? Вот тебе рецепт — сто миллилитров лёгкой североморской, принимать внутритопливной системой три раза в день до наступления спокойствия».
Коллега молча потушил окурок. «Знаешь, что самое обидное? — спросил он. — Что я это всё понимаю. Понимаю про фьючерсы, про спрос, про хаос. А когда заправляюсь, всё равно материюсь, как будто меня лично на бензоколонке имеют». Вот и вся макроэкономика.
