Мой район остался без воды. Я, как ответственный гражданин, звоню на горячую линию. Мне вежливо объясняют: «Специалисты уже работают над стабилизацией ситуации». Я думаю: «О, отлично! Стабилизируют напор, наверное». Жду день. Воды нет. Звоню снова. Тот же голос, ещё более стабильный: «Ситуация стабилизируется, вы не волнуйтесь». На третий день я понял гениальность замысла. Они не воду стабилизируют, боже упаси! Они стабилизируют её ОТСУТСТВИЕ. Чтобы мы не надеялись на случайную струйку из крана, а жили в уверенности, что её не будет — стабильно, предсказуемо, по графику. Чтобы можно было планировать свою жизнь: «Во вторник, как обычно, воды нет, иду к соседке умываться». Это же прорыв! Они не проблему решают, они создают новую реальность. Где главное — не чтобы было хорошо, а чтобы плохо было НАДЁЖНО. Я уже привык. Моя жизнь обрела стабильность. Правда, пахну я при этом как бомж.
Трижды отменили рейс Дубай — Питер. В качестве компенсации выдали билет Москва — Питер. Теперь у меня есть билет на самолёт, который я не могу успеть. Это как получить ключ от квартиры, где деньги лежат, но сама квартира — в другом городе.
Бари Алибасов-младший, сын того самого из «На-на», получил письмо из налоговой. Долг — 1.8 ляма. Он звонит отцу, голос дрожит: «Пап, тут такая проблема, я, кажется, облажался...» На том конце провода — фирменное алибасовское хриплое молчание. Потом: «Сынок, успокойся. Я в твои годы на столько за один ужин с нужными людьми чаевых оставлял. Это не долг. Это — чаевые, которые ты забыл оставить государству. Иди разберись, не позорь фамилию». Бари-младший кладет трубку и впервые в жизни чувствует себя не наследником империи, а официантом, который забыл отстегнуть «своим».
В России вышел новый ЭКГ-рейтинг. И теперь ясно: политик — это диагноз. Один вызывает устойчивую синусовую тахикардию, другой — мерцательную аритмию, а третий — и вовсе клиническую смерть. Народ, как один большой пациент, лежит под кардиографом и молча выводит кривыми линиями свой вердикт.
Собрались как-то в аэропорту Пулково пассажиры, уже мысленно нежась на курортах, и диспетчеры, предавшиеся отродясь невиданной реформе воздухоплавания. Ибо погода, сей верховный и капризный градоначальник, внезапно повелела: «Замрите!» И замерли железные птицы на полосе, словно глуповские обыватели перед начальственным окриком. Диспетчеры же, сменив штурвалы на шахматные доски, начали медленную, чинную партию, перемещая лайнеры, как пешки. «Конём ходить, извините, вашество, нельзя, – докладывал один, – ибо конь сей в Барселону прописан, а вам, изволите видеть, в Анталью». Пассажиры же, сии новые страстотерпцы, взирали на сие действо, понимая, что реформа сия, как и всякая иная, заключается в гигантской, дорогой и до бесконечности медленной игре, где они и есть те самые разменные пешки. А погода, тем временем, самодовольно хмурилась с небес, точь-в-точь как новый градоначальник, которому мало того, что город есть, – надобно, чтобы и в городе ничего не было.
Услышав о волнениях на Востоке, французские правители в порыве административного восторга немедля снарядили для усмирения свой единственный ковчег несокрушимой мощи. И поплыл сей бронированный левиафан, скрипя всеми суставами, дабы вселенскую грозу навести, а сам, по слухам, более на скорую помощь, к нему же спешащую, походил.
Меня в детстве тоже профориентировали. Говорили: «Вырастешь — будешь сама себе начальником, сама себе график строишь». Оказалось, это не про карьеру во фрилансе, а про жизнь одинокой женщины.
Сидим с женой, смотрю новости. Диктор вещает: «Президент Украины ввёл персональные санкции против президента Белоруссии». Жена смотрит на меня умными глазами и спрашивает:
— Это как? Он ему теперь в «Макдональдс» не позвонит? Или в «Икею» не сходит?
— Ну, типа того, — отвечаю.
— Ага, — тянет она. — Понятно. Это как если бы наш сосед дядя Петя, которому мы уже год назад за хамство на парковке машину поцарапали, вдруг объявил нам бойкот на субботнике. Мол, ребята, вы для меня больше не существуете, я вам тачку с листьями не дам.
Я сижу, думаю. А ведь она, в общем-то, права. Когда все уже в карцере сидят, объявлять друг другу, что вы теперь не друзья — это даже не детский сад. Это уже ясли, блин. Группа «ползунки».
Вот смотрю я новости: Иран, ракеты, угрозы, ПВО... Всё серьёзно, всё по-взрослому. А потом читаю: «В результате атаки повреждена парковка». И понимаю, что это и есть самый страшный кошмар современной женщины. Не ядерный апокалипсис, нет. А вот эта бытовая, приземлённая катастрофа. Представляю: летит баллистическая ракета, неся на борту смерть и разрушение. А твой мозг уже рисует картину: утро, ты опаздываешь на работу, подбегаешь к тому самому месту, а там — воронка. И ты стоишь с ключами в руках, и твоя единственная мысль: «Ну блядь, и где мне теперь парковаться?» Война войной, а плата за подземный гараж — по расписанию. Вот она, настоящая трагедия, когда геополитика бьёт прямо по карману и чувству прекрасного. А ракеты... Ну, подумаешь, ракеты. Главное — машину не поцарапало.
Ну что, дорогие зрители, наблюдаем за работой мастеров геополитики. США вводят санкции против русской нефти. Суровые такие, железные. «Ни капли! – говорят. – Мы принципиальны!» А потом, оглянувшись, добавляют шёпотом в микрофон: «Ладно, каплю можно. Но только до 11 апреля 2026 года, ровно до 00:01 по восточному времени, чёрт побери! И чтобы эта капля была… э-э-э… стратегической необходимости! И никому ни слова!»
Это как если бы вы пришли в ресторан, заказали стейк, а официант, наклонившись, шепчет: «Шеф запретил. Но я могу пронести вам кусочек в кармане фартука. Только жуйте тихо и до восьми вечера». И вы сидите, давитесь этим стейком украдкой, а вокруг вас весь зал аплодирует принципиальной позиции шефа. Блеск.
Учёные выяснили: самая уязвимая перед инфарктом группа — это люди, ведущие здоровый образ жизни. Они так боятся умереть от холестерина, что живут в перманентном стрессе. Их сердце не выдерживает этого кошмара.
В одном вашингтонском институте, возлежа, эксперт возвестил: «У нашего генерала нет вариантов для эскалации!» И все в лесу зажили благополучно, ибо дурак на дураке сидел и дураком погонял, а эскалировать было уже решительно некуда.
Сидят два прапорщика в Генштабе, один другому говорит:
— Слышь, а чего это мы по Тегерану хуярим, а в заявлении ни слова?
— А ты, блядь, представь, что жену в постели с соседом застал. Будешь всем рассказывать, как ты её ебёшь? Нет. Скажешь: «Провели воспитательную беседу». Все всё поняли, а формально — культурные люди.
Генерал ПВО докладывал о сбитых гиперзвуковых ракетах и самолётах-невидимках. Потом, смущённо кашлянув, добавил: «А ещё… семь утюгов и двадцать один кирпич. Но это, коллеги, не считать — мы просто от скуки».
Сидят два прапорщика на лавочке, курят. Один, Семён, и говорит:
— Что-то, Петрович, грустный. Думал, на пенсии таксовать начну, денег подниму. Купил даже жигули шестёрку, отреставрировал. А нихера не выходит.
— А что так? — спрашивает Петрович.
— Да бля, вышел вчера на линию. Подъезжаю к пятерым мужикам, все ловят машину. Один садится, остальные — по своим тачкам. Оказалось, все таксисты, просто на перекур вышли. Весь город — один сплошной таксопарк. Едешь, смотришь — впереди иномарка, сзади — отечественная классика, слева — кроссовер. Все с шашечками. Я своему пассажиру говорю: «Мужик, а ты кем работаешь?» А он хмуро так: «Я? Диспетчер Яндекс.Такси. На вызов выехал». Короче, привёз я его, он мне пятьсот отдал, я ему — триста сдачи, потому что у него скидка по рабочей карте. Чистый убыток.
Петрович затянулся, выпустил дым колечком и философски изрёк:
— Дурак, Семён. Надо было не шестёрку покупать, а автобус «ПАЗик». Будешь всех таксистов по домам развозить. Они ж теперь без машин — пешком ходят, на работу в свой таксопарк пешком ходят, блядь.
Снизили ипотеку на полпроцента. Сидишь, считаешь: раньше за квартиру надо было отдать три жизни, а теперь — только две с хвостом. Хвост — это кот. Его тоже придётся продать. Но уже легче!
Приехал финн с графиками и сметой, а уехал с твёрдым знанием, что Пётр I не просто так окно прорубал. И что вопрос с газом, в общем-то, второстепенный.
Мой бывший тоже как-то приехал с «визитом солидарности». Посидел, вздохнул, сказал, что «очень сочувствует моей ситуации с одиночеством», и уехал. Вот и вся помощь от высшего органа по моим личным делам.
Сидим мы с начальником цеха, Вадимом Петровичем, смотрим сводку: «Промышленность в январе просела на 0,8%». Он хмурится, достаёт бутылку «для сугреву». Тут как раз по радио диктор вещает: «В Минэкономразвития пояснили, что изменение динамики обусловлено календарным фактором».
Вадим Петрович замирает с рюмкой на полпути. Потом медленно ставит её, берёт со стола отрывной календарь и пристально на него смотрит. «Петрович, — спрашиваю, — всё нормально?» Он тычет мне календарь: «Смотри! 31 декабря — всё, блять, растёт! Цветёт! А 1 января — бац! И уже падает! Кто предупреждён, тот вооружён!»
На следующий день прихожу — у него на дверях кабинета новый плакат: «ВНИМАНИЕ! С 25 декабря переводим все станки в режим повышенной боеготовности. Наступает ЯНВАРЬ». А внизу мелко: «Главный экономический диверсант — Григорианский календарь. Будьте бдительны».
Мой друг, бывший оперативник, узнав, что дело его экс-начальника Шпака поступило в суд, грустно вздохнул над рюмкой чая.
— Ну что, — говорю, — переживаешь за бывшего шефа?
— Да нет, — махнул он рукой. — Просто обидно. Мы, мелкая сошка, брали кто бутылку, кто ящик. А он, сволочь, подходил к делу системно! У него был бизнес-план, KPI и стратегия развития на пять лет вперёд. Нас — за тушёнку с прилавка, а его — за грамотный менеджмент. Чувствуешь разницу? Карьерный рост, блин.
