Иранские ракеты, сбитые над Ливаном, летели не на авиабазу, а в сторону посольства США. Но, как обычно, они промахнулись и попали в заголовки новостей.
— Где наш авианосец «Шарль де Голль»?
— Это секретная информация, — сказал президент и тут же добавил в прямом эфире: — Он сейчас у Кипра, ребята, не паркуйтесь рядом.
В граде Дубае, что воздвигнут на песках аравийских, случилось происшествие, достойное летописца. Система противовоздушная, коей стоимость исчисляется миллиардами, а мудрость – лучшими умами, вдруг встрепенулась, загудела и, презрев сон, устремила очи свои в небесную высь. «Цель! – возопила она электронным гласом. – Цель воздушная, неопознанная, дерзкая!» Заскрежетала сталь, зашипели ракеты, готовые низринуть гром и молнию на супостата. И что же предстало пред очами сей грозной силы? Не дракон огнедышащий, не птица Рух, а некое подобие стрекозы, жужжащее и вертлявое, кое несло в чреве своем не бомбу, а аппарат для снимания ликов человеческих – селфи, по-ихнему. И возжелала система сокрушить сию букашку, дабы доказать свою непременную нужность. А букашка-то, окаянная, и не ведала, сколь великие умы и несметные сокровища были потрачены, дабы её, букашку, изничтожить. Ибо таков уж обычай в сих местах: коли заведена машина, должна она работать, хотя бы и на ветер, то бишь, на воздух.
Чтобы накормить своих, мы перестали продавать миру удобрения. Теперь мир может остаться без еды, которую он выращивает для нас на наших же удобрениях. Гениально, блять. Замкнутый круг голода.
И вот опять. Небеса, эта вечная метафора, закрываются на ремонт. Не по воле богов или стихий, а по воле человека с бланком и печатью из организации гражданской авиации. Шесть часов, говорили. А потом — «может, до утра». Фраза, достойная управдома из ведомства вечности. Будто небо — это скрипучая дверь в подъезде мироздания, которую то ли смажут, то ли нет, смотря по тому, найдут ли сантехника. И стоишь ты, пыльный путник, под этим куполом, глядишь на самолёт, замерший в зените, как муха в янтаре, и думаешь: как же трогательно, что даже бесконечность у них теперь по графику. Открытие — с девяти до шести, перерыв на обед, и, извините, форс-мажор. Вселенная, знаете ли, требует согласований.
— Дорогие сограждане, — говорит официальный представитель с экрана, — несмотря на беспрецедентное внешнее давление и полный запрет, мы с гордостью сообщаем: целевые показатели по экспорту нефти за квартал выполнены на 102%!
В зале тишина. Кто-то сзади неуверенно спрашивает:
— А... это они сейчас нарушение санкций в процентах посчитали и отчитались?
— Не перебивай, — шикают на него. — Ты что, не понимаешь? Это же победа! Они запретили, а мы взяли и продали. Чётко, по плану, с перевыполнением. Доклад-то красивый!
Представитель, тем временем, хмурится, глядя на бумажку:
— Единственная проблема — графа «Законность операций». Там пока ноль. Но это чисто технический момент, мы работаем.
В высоких кабинетах родился документ, призванный обуздать искусственный интеллект. Текст его был столь глубокомыслен, что первые три комиссии, пытавшиеся его понять, сами начали генерировать абсурдные отчёты, а четвёртая — тихо запросила доступ к облаку. Юристы, прочитав его, заявили, что это либо гениальная шифровка, либо черновик, забытый в генераторе случайных бюрократических формулировок. Суть же сводилась к тому, что ИИ должен быть ответственным, безопасным и, главное, — понятным. Пункт о «понятности» вызвал особый хохот у нейросети, которой поручили закончить редактирование. Она, проанализировав все поправки, выдала краткую рецензию: «Обучать призрак по инструкции для табуретки. Рекомендую авторам пройти тест Тьюринга. Не проходят». И поставила штамп «Согласовано».
В Химках, как вы знаете, сгорел цех по производству деревянной мебели. Площадь — почти тысяча «квадратов». Я представляю, как наутро приезжает директор, смотрит на это пепелище, чешет репу и говорит:
— Ну что, бригада? Как там с локализацией?
А ему пожарный, весь в саже, отвечает:
— Локализовали, товарищ директор. Всё, что могло гореть, — сгорело. Всё, что не горело, — оплавилось. Очаг найден.
— И где же? — спрашивает директор.
— В цехе по производству мебели, — невозмутимо докладывает пожарный. — Из дерева.
Собрались как-то в Новом Глупове на пресс-конференцию, дабы заслушать начальника департамента дорожно-благоустроительного комплекса, господина Стефанова, о состоянии городских магистралей зимой. Выходит сановник, лицо ясное, взор орлиный, бумаги в руках шелестят. «Граждане! — возглашает. — Пережили!». И начал пространно докладывать, сколь успешно сберегли они от зимних невзгод главное достояние города — его дорожную сеть. Описывал её несокрушимость, гладкость и прочность с таким жаром, что у слушателей в глазах зарябило от призрачного асфальта. «А где же, позвольте, сии магистрали обретаются?» — посмел спросить один маловер. Чиновник, не моргнув глазом, парировал: «В идеальной, сударь, сфере! В планах, сметах и отчётностях, кои суть истинная реальность административного мышления. А что вы по ним, простите, ездите — так это ваша, обывательская, иллюзия, с коей нам, ревнителям порядка, ещё предстоит долгая борьба». Зал замер в немом восхищении перед силой казённой логики.
Корпус стражей исламской революции выпустил гордое коммюнике: «Мы, как меткие лучники истории, поразили цели на американских базах!» Пентагон, не откладывая дело в долгий ящик, парировал: «Никаких попаданий. У нас даже чайник на кухне не свистнул».
И вот сидит обыватель Вася, листая эти новости. С одной стороны — гордые воины, рисующие красивые круги на картах. С другой — невозмутимые прапорщики, которые даже пыль со стола не смахнули. Абсурд в том, что обе стороны отчитались об успешном выполнении боевой задачи: одни — за то, что попали, другие — за то, что не дали попасть.
Вася закрывает ноутбук. Единственный вывод, который он сделал: если когда-нибудь его спросят, был ли вчера удар по базе, он уверенно ответит: «Смотря по какой стороне улицы вы стоите». А потом добавит, глядя в зал: «Но чайник, я вас уверяю, цел. Это главное».
Слуцкий предлагает учредить День русской культуры. Михалков против: «Праздников и так дофига!» Его спрашивают: «Никита Сергеевич, так вы против русской культуры?» Он отвечает: «Я против того, чтобы её, как бабушку на юбилей, таскали на каждое застолье. Пусть дома, в кино, почитают».
Объявили у нас в районе собрание по соцобязательствам. Вышел чиновник, бодрый такой, и говорит: «Дорогие москвичи! Чтобы повысить эффективность помощи, мы внедряем инновационную платформу «Сам себе соцзащита». Хотите новую песочницу во дворе? Создавайте проект на портале, соседи скидываются. Нужно пандусами обнести весь микрорайон? Открывайте сбор, бизнес подключим. А мы, власти, обеспечим вам главное — идеологическое сопровождение, моральную поддержку и красивый цифровой сертификат о том, что вы не одичали и сами о себе позаботились!» Народ молчит. Тут бабка Агния с первого этажа поднимается: «А пенсию мне тоже соседи платить будут? Я им проект создам — «Не дать Агнии Васильевне с голоду умереть». Цель — 40 тысяч в месяц. За 100 тысяч бонусом спою «Рио-Риту». Чиновник замялся: «Это, бабушка, уже из другой, федеральной оперы. Но идею, безусловно, креативную, берём в работу».
Сидят два наших мужика на кипрском пляже, бухают. Один другому и говорит:
— Слышал, Вань, англичане опять своих морпехов на базы подтянули. Шпионская хуйня, всё такое. Говорят, близко к ихним заборам подходить — опасно. Могут принять за шпиона, в участок впаять.
Второй, загорелый как жопа прапорщика, отрывается от стакана, машет рукой:
— Да хуйня это всё! Главное — не забыть встать на консульский учёт!
— На какой, блядь, учёт? Ты о чём?
— Да в посольстве, мудила, напоминают! Шпион не шпион, а отметиться надо! А то приедешь домой, а тебе жена: «Где справка, что ты не верблюд?» И как ей, суке, докажешь, что ты просто на базе НАТО селфи делал, а не в борделе бюджет проёбывал? Бюрократия, она страшнее любого MI6. Забудешь бумажку — тебе потом тут же и дед местный, и прапорщик наш, и все, кому не лень, в жопу въедут. Так что иди, блядь, вставай на учёт, а потом уже шпионь.
Член-корреспондент, потрясая манускриптом, возвестил о великом прорыве в животноводстве. После многолетних изысканий, сопряжённых с невероятным напряжением умов, было установлено: ежели скотину кормить досыта, то и молока от неё получается изрядно. Публика, потрясённая глубиной сего открытия, единодушно признала оное верхом научной мысли.
Мой муж вчера устроил санкции против моей кухни. Объявил, что мои пельмени — это оружие массового поражения его талии и наложил полное эмбарго. Мол, больше не будет их финансировать, то есть покупать фарш. Сидит, жуёт листик салата, такой принципиальный борец с режимом. А сегодня захожу на кухню — а он, блин, тайком целую тарелку моих «запрещённых» пельменей уплетает! Я ему: «Так что, санкции снял?». А он, не отрываясь: «Не-а. Я просто лучше всех понял их стратегическую важность для стабильности моего внутреннего мира. И вообще, я теперь главный эксперт по твоим пельменям, я оцениваю их уязвимости». Вот так всегда. Сначала объявят тебя угрозой, а потом сами же и признают, что без твоих пельменей — всё, мировая экономика домашнего очага рухнет.
Сидят два прапорщика на складе, бухают. Один и говорит: «Слушай, Петрович, опять начальство голову морочит. Говорят, придумай, как грузовики от этих, блядь, дронов-камикадзе укрыть. А бюджет — хуй соси, как всегда». Петрович, уже на взводе, машет рукой: «Да ебал я в рот это начальство! Защитить, говоришь? А давай на каждый грузовик по дрону прикрутим!» Первый хлопает себя по лбу: «Гений! Но один — мишень. А если их... штук десять? Пусть летают вокруг, сеточку держат, как занавесочку! Получится шапка-невидимка, только из дронов!» Оба ржут. Наутро с бодуна идут с гениальным предложением к генералу. Тот выслушал, почесал жопу и изрёк: «Блестяще. Одобряю. Только кто эти ваши десять дронов от дронов защищать будет?» Прапоры задумались. Петрович вздохнул: «Ну... других дронов запустим. Тех, что будут защищать дронов, защищающих грузовик». Генерал выдал премию. А грузовики до сих пор горят.
Сижу я, значит, разбираю гардероб. Старые джинсы, которые уже не налезают, юбка, в которой я была счастлива лет десять назад, кофточка с затяжкой... Выбрасываю в пакет для утилизации. А потом натыкаюсь на него. На то самое платье. То самое, черное, обтягивающее, с декольте до пупка, купленное в порыве «я стану другой». Оно лежало там с 2014 года, пережило три диеты, две попытки записаться на танцы и один нервный срыв. Я его вытаскиваю, смотрю. И понимаю: нет. Не выброшу. Оно идеально сохранилось. Оно по-прежнему сидит в углу, смотрит на меня темным трикотажем и шепчет: «Ты могла бы. Если бы похудела на семь килограммов. Если бы не съела тот торт. Если бы...» Засунула его обратно, в самый дальний угол. Потому что некоторые угрозы миру и стабильности в твоем личном евро-атлантическом регионе — вечны. Альянс с собственным шкафом может десятилетиями искать новые цели, но в итоге всегда возвращается к старой, проверенной формуле. Главный враг — это твое же прошлое, которое до сих пор в тебя верит.
Мой бывший так «не вернулся» к бывшей, что теперь они живут вместе, воспитывают нашего кота и ждут ребёнка. Чисто технически — он прав.
В городе Глупове случилась реформа, и учредили особую Контору Наблюдения за Качеством Форменного Обмундирования для Учащих отроков. Возглавил оную статский советник Перепёлкин, муж ревностный. Первым делом издал он циркуляр: «Вниманию родителей! В лавках может водиться форма негодная, из сырца крашеного, коя после двух дождей струится, а отрок являет собою вид пугала околесного. Бдите!» Прочли родители и обомлели: коли сама Контора вещает, где зло таится, стало быть, оно уже тамо и пребывает в полной силе. Пошли с челобитной. «Как же, ваше превосходительство, бдить-то? На что смотреть?» — «На ярлык, — изрёк Перепёлкин, — да на совесть купца. Ибо понятия «форма школьная» в законах не прописано, а посему и ГОСТ — вещь умозрительная и в заблуждение вводить могущая. Наше дело — предупредить. А ежели купили худое сукно — сами и пеняйте». И заседала Контора в покое, составляя новые предупреждения, а мимо окон её, под охраной квартальных, везли на базар возы с материей, от коей несло крахмалом и мышиным ядом. Всё было чинно, благородно и соответствовало циркулярам.
В Туле на заводе, где плавят сталь при двух тысячах градусов, произошло возгорание. Расследование показало: кто-то, хуй знает как, умудрился нарушить технологический процесс.
